История, археология и этнография Кавказа
History, Archeology and Ethnography of the Caucasus

Персидский поход 1722–1723 гг. Петра Великого – первый масштабный внешнеполитический акт российского государства на Востоке, приведший к утверждению российской власти в Кавказско-Каспийском регионе. От начала данной военной кампании нас отдаляет три столетия. Приближающийся трехвековой юбилей служит хорошим поводом для подведения итогов в истории изучения этой военной акции Российской империи. Историографическое осмысление проблемы даст возможность проследить динамику исторической мысли по истории Персидского похода, выявить наиболее слабо разработанные аспекты, показать новаторские оценки авторов разных исторических эпох, актуализировать новые сюжеты. Актуальность настоящего исследования вызвана также отсутствием историографического очерка даже в жанре статьи по истории Персидского похода Петра I. Исходя из этого в настоящей статье ставится цель историографического анализа имеющейся научной литературы по истории Персидского похода Петра I и его итогов, акцентировать внимание на дискуссионных моментах и на противоречиях между концепциями и, главное, дать авторский взгляд на пути преодоления выявленных проблем и противоречий. Работа ни в коей мере не претендует на комплексное решение обозначенной проблемы, поскольку в рамках одной научной публикации это достичь невозможно из-за ограниченности ее объема.

Персидский поход Петра I стал отправной точкой в изучении этнокультуры, истории, географии Кавказа, т.е. изучение региона шло рука об руку с поэтапным присоединением его отдельных частей к империи. Научные знания были необходимы для успешной реализации военных экспедиций, для налаживания коммуникаций в торговых и военно-политических целях, для создания более эффективной системы управления. Приблизительно в это же время были подготовлены первые исторические описания [1; 2; 3] похода и приобретенных российских владений на Каспии. Научная значимость данных публикаций заключается в том, что они написаны и составлены непосредственными участниками описываемых ими событий. В то же время при использовании этих трудов следует учитывать субъективность взглядов авторов.

Для XVIII в. в области гуманитарного знания эпохальным явлением было появление многотомного труда И.И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России», в котором впервые были использованы документы из архива Кабинета Петра Великого. Описание Персидского похода на основе документального материала получило освещение в восьмой части книги [4].

В XIX в. в связи длившейся полвека Кавказской войной возрастает интерес не только событиям военных лет, но и предыдущим военно-политическим акциям России в регионе. Появляются первые специальные исторические исследования [5; 6; 7; 8; 9; 10; 11; 12] о походе императора в Каспийский регион, которые являются ценными историографическими источниками. Многие из них написаны на основе рукописных документов из личного архива царя, часть которых в последующем была утрачена или стала труднодоступной. Так, например, В.В. Комаров в своей работе опубликовал текстовую часть военно-исторического плаката 1779 г. «Описание похода государя императора Петра Великого к лежащим при Каспийском море персидским провинциям», иллюстрированную планами прикаспийских городов, крепостей и картой Каспийского моря. Археографическая публикация этого же плаката из собрания Отдела рукописей Библиотеки Академии наук осуществлена Муравьевой Л.Л. [13].

Картографическая часть и иллюстрации плаката до последнего времени оставались без внимания, в то время как рукописный текст и карта Каспийского моря, планы городов и крепостей составляют две тесно связанные между собой части плаката 1779 г., составленные на основе источников, современным описываемым событиям [14]. Нам удалось восполнить этот пробел. В процессе работы над проектом РФФИ «Петр Великий в исторической судьбе Кавказско-Каспийского региона» в 2020 г. в ­РГВИА нами выявлен и опубликован целиком военно-исторический плакат 1779 г. в сборнике документов «Западный Прикаспий в составе Российской империи (1722–1735 гг.): сборник архивных документов. Махачкала: МавраевЪ, 2020. – 376 с.: ил.».

Петровский марш в Каспийский регион освещался в дореволюционной историографии в контексте изучения завоевательных войн и утверждения власти России на Кавказе. В трудах историков XIX в. Д.П. Бутурлина [15], П.Г. Буткова [16], В.А. Потто [17; 18] при освещении проблемы восточной политики России акцентируется внимание на Персидский поход Петра I. Эти исследования в основном служили политической цели – обоснованию продвижения и закрепления Российской империи на Кавказе. Как известно, в середине 30-х гг. XVIII в. завоеванные Россией на западном берегу Каспия территории были возвращены Персии. Цель занятия русскими войсками прикаспийского региона была двоякой: экономическая – захват транскавказского пути, ведущего в Малую Азию и Индию, и политическая – не допустить Турцию к Каспийскому морю. Завоеванные прикаспийские территории оказались нерентабельными несмотря на то, что «персидские» доходы медленно, но постепенно росли. Доходы далеко не покрывали расходы на содержание армии. Когда в Персии снова наступила политическая стабилизация, и вместе с ней появилась гарантия недопущения турок на Каспий, Российская империя посчитала нужным вернуть завоеванные прикаспийские территории шаху Надиру. Такое истолкование давалось этим событиям военными историками П.Г. Бутковым, В.А. Потто и др.

Возросший интерес в XIX в. со стороны официальной российской историографии к Кавказскому региону, петровской внешнеполитической акции в частности, привел к публикации ряда документов [19] по данной проблеме, в которых содержатся ценные сведения о походе Петра I в Западный Прикаспий, пребывании русской армии в регионе.

Политический аспект похода освещается в работе Е.И. Козубского по истории города Дербента [20]. Автор сообщает данные о добровольной сдаче города и лояльности большинства горожан к русским, приводит подробности пребывания императора в городе, назначении комендантом полковника А.Т. Юнгера, размещении в крепости и приморской части гарнизона войск, о его командном составе и функционале. К сожалению, в работе автор не приводит никаких обоснований относительно цели похода, не делает выводов о причинах ухода русских войск из прикаспийских областей в середине 30-х гг. XVIII в.

В дореволюционной историографии больше внимания уделено военно-политическому аспекту петровской кампании, в то время как вопрос хозяйственно-экономического освоения прикаспийских территорий оставался неизученным. В начале советской эпохи изучению данного аспекта посвятил свою работу Е.С. Зевакин [21]. Опубликовав в своей работе основные статьи доходов и расходов по отдельным прикаспийским областям за восемь лет, с 1723 по 1731 год, автор приходит к выводу об эффективности экономической политики империи в регионе. Такой вывод автором делается с учетом только местных расходов. На наш взгляд, если к ним добавить еще общегосударственные расходы на амуницию, транспорт, сооружение военных укреплений, а также расход живой силы, то о рентабельности и речи быть не может. Нерентабельность в значительной степени обусловливалась низким уровнем организации хозяйственного управления в присоединенных территориях. Хозяйственная деятельность была возложена на военные власти, которые не имели навыков в этой сфере. Никаких попыток развить новые хозяйственные культуры, за исключением виноградарства и шафранного дела в Дербенте и его сельскохозяйственной округе, организовать торговлю и транспорт не предпринималось. Поэтому вывод Е.С. Зевакина, основанный на неполных статистических данных, является ошибочным.

Первым монографическим исследованием по Персидскому походу стала работа историка В.П. Лысцова [7], изданная на основе кандидатской диссертации. Автор на основе документов, преимущественно из РГАДА, подробно раскрыл предпосылки и цели петровского марша в Западный Прикаспий, кратко рассмотрел его ход, осветил непростую международную ситуацию в регионе. Монография В.П. Лысцова ограничена достаточно узкими хронологическими рамками – 1722–1723 гг., поскольку широкая хронология значительно превысила бы объем и возможности кандидатской работы. К тому же по идеологическим соображениям автор не мог довести описываемые события до Гянджинского договора 1735 г., по условиям которого аннулировались все прежние достижения Российской империи, что в конечном итоге обесценивало итоги Персидского похода Петра I. Таким образом данная работа не охватывает полностью исследуемую проблему.

Книга в целом была воспринята историками положительно, но с некоторой долей критики. Работающий в то время деканом историко-международного факультета МГИМО кандидат исторических наук Л.А. Никифоров в журнале «Вопросы истории» опубликовал обстоятельную рецензию [22]. Рецензент считал необоснованным стремление автора выдвинуть на первый план экономические цели и планы похода, продиктованные растущими «потребностями России в различном сырье, предметах роскоши и денежных средствах». Такая постановка вопроса «весьма успешно разбивается и самим автором, когда он во втором разделе книги пишет об уязвимости России с юго-востока, о необходимости обеспечения русских границ, т.е. о потребностях обороны России. Безусловно, правильнее было бы поставить на первое место именно эти причины похода». По этой причине «первую главу книги, противоречащую другим главам, следует признать неудачной», – заключал рецензент [22, с. 106–107].

Книга В.П. Лысцова, по крайне мере, в течение последних шести десятилетий оставалась единственным монографическим трудом о Персидском походе Петра I, от которого отталкивались при разработке новых сюжетов данной проблемы в последующий период.

Преимущественно с позиций совместной борьбы против турецких и иранских притязаний освещались различные вопросы похода и пребывания русских войск на западном побережье Каспия в советской региональной историографии [23; 24; 25]. Выводы в этих работах сводятся к тому, что какие бы цели не преследовал царизм, «присоединение прикаспийских провинций имело объективно прогрессивное значение, оградило Дагестан от поглощения Турцией, способствовало развитию производительных сил края и культуры его народов» [23, с. 124].

С аналогичной точки зрения рассматривали проблему историки закавказских республик В.Н. Левиатов, П.Т. Арутунян, А.А. Абдурахманов, Г.Б. Абдуллаев, Г.Г. Пайчадзе, Ф.М. Алиев [26; 27; 28; 29; 30; 31] и др. Политика Российской империи на Кавказе трактовалась прагматическими соображениями, как направленная на защиту единоверных армян и грузин от ирано-турецкого гнета; в лице царя видели освободителя от тирании восточных правителей. Авторы придерживались позиции об объективно-прогрессивном значении присоединения кавказских регионов к Российской империи. Оставление русскими войсками прикаспийского региона объяснялось усилением Ирана, в чьи руки без большой опасности можно было передать прикаспийские области. Главной считалось блокировка Турция в ее стремлении получить выход к Каспию. Последний тезис был унаследован из дореволюционной историографической практики. В указанных работах не учитываются цели Российского государства как молодой империи, стремившейся к утверждению в прикаспийских областях, через которые открывались пути в восточные страны.

Значительным достижением дагестанской исторической школы советской эпохи в изучении проблем русско-дагестанских отношений XVII – начала XIX в. следует считать подготовку двух сборников документов [32; 33]. Они содержат ценные документы из архивохранилищ Москвы, Санкт-Петербурга, Тбилиси и Махачкалы об истории многовековых взаимоотношений России и народов Дагестана, в том числе по Персидскому походу 1722–1723 гг. и его последствий. Однако здесь большой вопрос вызывает сама подборка документов; не соответствующие официальной советской идеологии документы по русско-дагестанским отношениям не включались в сборники.

Встреча одного из влиятельных дагестанских владетелей – шамхала Адиль-Гирея с Петром Великим, объявившем о своей верности царю, и посещение дома шамхала императором в сопровождении министров и генералов описаны в небольшой по объему публикации Г.С. Федорова [34], подготовленной на основе «Походного журнала 1722 г.».

В период становления собственных национальных историографических начал в бывших советских союзных республиках появляются работы по истории взаимоотношений закавказских народов с Россией, кардинально отличающиеся от советской эпохи оценками. При характеристике петровской политики в прикаспийском регионе вместо прежних «содействие экономическому развитию», защита «от грабежей и насилий иранских захватчиков и турецких наймитов» даются новые, диаметрально противоположные, оценки, как «вторжение», «оккупация», «захват территории Сефевидского государства и Азербайджана» [35; 36], а былая помощь со стороны России трактуется как реализация собственных планов или стремление к «порабощению» закавказских народов [37]. В закавказских республиках после обретения ими суверенитета историки пытаются показать, что включение народов региона в состав Российской империи было ущербным, присоединение иноэтнических территорий к империи преподносится с позиции известной концепции «абсолютного зла».

На рубеже падения советской и формирования российской историографии в связи изучением внешнеполитической истории Северного Кавказа XVIII в. к проблеме Персидского похода Петра I обратился дагестанский историк Н.А. Сотавов. Один из разделов его работы называется «Каспийский поход Петра I и его результаты» [38]. На основе богатого архивного материала автором анализируются непростые российско-турецкие отношения, сложившиеся после похода императора. Сам поход и подписанные вслед за ним русско-иранский Петербургский договор 1723 г. и русско-турецкий Константинопольский договор 1724 г. автор считает началом нового этапа российской борьбы за решение кавказской проблемы [38, с. 67]. Относительно данного тезиса наша позиция совпадает с мнением Н.А. Сотавова, поскольку Россия в это время предприняла реальные действия на Кавказско-Каспийском регионе спустя более чем столетие. Труды Н.А. Сотавова оказали существенное влияние на труды последующих поколений историков Дагестана в части освещения истории Персидского похода и его внешнеполитического фона.

В начале 1990-х гг. вместо утвердившегося в историографии названия «Персидский поход» в научный оборот вводится понятие «Каспийский поход». Впервые это наименование в российской историографии использовал Н.И. Павленко [39, с. 429, 432]. Вслед за ним Н.А. Сотавовым широко применяется понятие «Каспийский поход». Однако введение в научный оборот нового названия похода авторы никак не обосновывают. Справедливости ради следует заметить, что и ранее предпринимались попытки ввести новые названия похода – «Кавказский» и «Закавказский» [40], но безуспешно. Анализируя огромный пласт документов из федеральных и государственных архивов России по данной проблеме, ни в одном из источников мы не встречали название «Каспийский поход», наоборот, в документах поход назван «Персидский» или же «Низовой». Кроме того, поход был предпринят с целью завоевания областей, которые в то время являлись составной частью Персии, или входили в сферу ее влияния. Поэтому считаем, что введенный вышеуказанными авторами определение «Каспийский поход» не совсем соответствует исторической действительности.

Тем не менее, название «Каспийский поход» с начала 1990-х гг. постепенно начало утверждаться в региональном кавказоведении. С этой точки зрения обратился к исследуемой проблеме дагестанский ученый-педагог М.Р. Гасанов [41; 42], считавший данный поход одним из ключевых и судьбоносных этапов в истории российско-дагестанских отношений.

Подобных оценок придерживаются и авторы вышедших из печати в первое десятилетие нового столетия обобщающих научных изданиях, посвященных истории народов Дагестана и Северного Кавказа, их многовековым взаимоотношениям и интеграции с Россией [43; 44; 45]. В этих работах наряду с устаревшими советскими подходами к оценке результатов похода встречаются и новые мысли. Так, оставление прикаспийских областей Россией в середине 30-х годов XVIII в. объясняется «экономической нерентабельностью сохранения отдаленных и бедных северокавказских земель в составе российского государства». Вместе с тем, не сбрасывается со счетов и политический фактор: «На взаимоотношениях России с ее давними соперниками – Ираном и Османской империей сказалась и изменившаяся расстановка сил на европейской арене» [45, с. 43].

В постсоветской отечественной историографии наблюдается возросший интерес к походу Петра I в Прикаспий, о чем свидетельствуют подготовленные на основе новых документальных данных публикации о положении Низового корпуса [46; 47; 48; 49], основанного для управления и интеграции региона в российское экономическое и политико-правовое пространство. В этих публикациях существенно расширяется источниковая база проблемы. Так, М.А. Полиевктов в одной из публикаций ввел в научный оборот ценный архивный документ на немецком языке «Замечания, клонящиеся к истинной выгоде вашего величества в тех завоеванных персидских провинциях, которые по персидским трактатам остались за его величеством всероссийским». Документ представляет собой официальную докладную записку, составленную по поручению официальных властей, о возможности поднятия рентабельности прикаспийских областей, в первую очередь, Баку и Дербента, вошедших в состав Российской империи. По предположению исследователя, автором записки являлся И.Г. Гербер, составлена она была в 1732 г. [49, с. 527–534, 536.] после оставления русскими войсками Гиляна. К сожалению, данный проект, предусматривавший целый комплекс мер по увеличению доходов от прикаспийских областей, так и остался на бумаге и не отразился на хозяйственно-экономическом управлении «новозавоеванными» областями.

О возросшем интересе к тематике Персидского похода Петра Великого говорят подготовленные в последние два-три десятилетия кандидатские диссертации [50; 51; 52; 53; 54; 55] по самым разным аспектам истории Кавказа и его взаимоотношений с Россией в первой половине XVIII в. Во многих из них сохранилась приверженность советским подходам, по-прежнему поход императора оценивается как защита кавказских народов от тирании Ирана и Турции, укрепление юго-восточных границ, некоторые авторы даже приписывают походу оборонительный характер.

Весомый вклад в историографию Персидского похода и его итогов внесли публикации видного российского историка И.В. Курукина [56; 57; 58; 59; 60; 61]. На основе новых документальных данных из федеральных архивов страны исследуются самые разные аспекты проблемы, связанные системой имперского опыта управления регионом, выстраиванием контактов русских с местным населением. В результате проведенных исследований автор приходит к очень важному выводу о том, что «разбросанные на значительном пространстве русские войска столкнулись с неприятием чужого господства в стране с устойчивыми традициями государственности и с трудом могли поддерживать порядок в занятых провинциях», и как результат «молодая (Российская. – авт.) империя оказалась еще не готова к освоению отдаленных прикаспийских провинций и управлению ими» [58, с. 768]. Этот вывод, существенно отличающийся от тех, которые были сделаны предыдущими исследователями, характеризуется новшеством и обоснован документальными данными.

Поход Петра I 1722–1723 гг. в Западный Прикаспий и на Кавказ, приведший к завоеванию региона, а также последующая судьба Низового корпуса и политика России в этом регионе до конца XVIII в. стали предметом углубленного изучения в монографической работе И.В. Курукина [62]. Это вторая в российской историографии после работы В.П. Лысцова монография по истории Персидского похода Петра I и его последствий. Монографию отличает солидная источниковая база, сочетание документов федеральных архивов с редкими опубликованными источниками и малоизвестной историографией. С использованием современных исторических подходов автор рассматривает широкий круг вопросов, связанных с военно-политической кампанией 1722–1723 гг., заключением международных договоров с Ираном (1723) и Турцией (1724), установлением российско-турецкого пограничья, деятельностью Низового (Персидского) корпуса по управлению и хозяйственно-экономическому освоению империей западных берегов Каспия, повседневной жизнью и бытом русских офицеров и солдат. Многие обобщения автора стали результатом поиска, выявления и анализа документальных данных. Среди них, в частности, мысль о том, что «Планы Петра, как и во многих других случаях, опередили свое время. Страна еще не располагала экономическими возможностями для масштабного освоения заморских территорий, и призывы царя «строить компании» не нашли отклика; казаки и солдаты не могли заменить энергичных дельцов, моряков, торговцев, судохозяев, которых не хватало и в самой России» [62, с. 274].

Военные события в Дагестане в период пребывания имперской армии в регионе, в частности карательные экспедиции против шамхала Тарковского Адиль-Гирея, по мнению И.В. Курукина, положили начало Кавказской войны. Автор считает «справедливым мнение о наличии не одной (Кавказской войны. – авт.), а нескольких таких войн в период с 1722 года до подавления последнего большого восстания в Чечне и Дагестане в 1878 году, точнее, не столько собственно войн, сколько сцепления разнохарактерных и разновременных конфликтов, связанных с проблемами внутреннего развития горских обществ, их сопротивлением российскому продвижению на Кавказ, борьбой российских властей с набегами, межэтническими противоречиями и непрерывными усобицами, наконец, со столкновением различных цивилизаций и борьбой за раздел Закавказья между великими державами» [63, с. 10]. Отнесение начала Кавказской войны к событиям петровской эпохи на Кавказе возникло еще в трудах дореволюционных авторов. Так, В.А. Потто обращал внимание на то, что «если сношения России с Кавказом относятся к отдаленнейшим временам нашей истории, то первые шаги к прочному завоева­нию его сделаны были Петром Великим, указавшим России те мировые задачи, которые предстояли ей в будущем на ближнем азиатском Востоке» [63]. Если исходить из данной позиции, то следует отметить, что и в предыдущий период, в частности на рубеже XVI–XVII вв., происходили вооруженные столкновения между русскими воеводами и дагестанскими отрядами, что именно с этого времени начинается продвижение России на Кавказ. Что касается Кавказской войны, то ее следует рассматривать в качестве самостоятельного процесса, как это уже утвердилось в историографии, последовавшего за включением Кавказского региона в состав Российской империи, или как завершающий этап присоединения, с конкретными хронологическими рамками.

Различные аспекты пребывания российской армии в Дагестане в 1722– 1735 гг. нашли отражение в монографии и многочисленных публикациях дагестанского историка Н.Д. Чекулаева [64; 65; 66; 67; 68; 69; 70; 71; 72; 73; 74], часть которых подготовлена в соавторстве с другими исследователями. Практика исследовательской работы автора показала, что региональные архивы, в частности Центральный государственный архив Республики Дагестан, содержат большое количество ценных документов о деятельности Низового ­корпуса в Западном Прикаспии. Так, Н.Д. Чекулаевым и его соавторами приводятся сведения о комплектовании, продовольственном и медицинском обеспечении полков российской армии. Опираясь на документальные данные, рассмотрены роль терского казачества в кавказской политике империи, вопросы комендантской службы и осуществления правосудия в отдельных гарнизонах.

При всем достоинстве публикаций Н.Д. Чекулаева, среди них встречаются и такие, в которых реанимированы старые дореволюционные подходы. Так, вслед за профессором И.В. Курукиным в понятие «Кавказская война» автор вкладывает двухвековую историю российско-кавказского противостояния, отнеся начало войны к 1725–1726 гг., когда была предпринята серия карательных экспедиций под руководством генерал-майора Г.С. Кропотова против изменившего царю дагестанского правителя шамхала Адиль-Гирея [74].

Публикации Е.И. Иноземцевой в большей степени посвящены экономической политике российского государства на Кавказе в XVIII в. [75; 76; 77; 78]. Синтезируя архивные документы с нарративными источниками, ей удалось исследовать роль и значение прикаспийского торгового пути и Каспийского моря, как контактной зоны в формировании и развитии экономических отношений Российской империи с восточными соседями, показать организацию безопасного мореплавания на Каспии, создание торговой инфраструктуры, показать процесс интеграции Западного Прикаспия в российскую экономическую систему.

Важным направлением в историографии изучаемой проблемы в последнее время стало изучение роли кочевых и оседлых народов юга России в качестве союзников российской власти на Кавказе. Исследованию роли казаков и калмыков в российской военной компании в Западном Прикаспии в первой трети XVIII в. посвящен ряд публикаций [77; 79; 80; 81]. Как известно, иррегулярные силы выступали в качестве карательных отрядов против непокорных кавказских и персидских владетелей. Калмыцкий историк В.Т. Тепкеев показывает неоднозначность политики калмыцкого хана Аюки, когда он одновременно в качестве союзника участвовал в походе российской армии в Дербент, в то же время продолжал поддерживать добрососедские отношения с теми дагестанскими владетелями, которые выступали против российской власти. Когда предводителям калмыцких войск было приказано преследовать жителей Эндирея, оказавших сопротивление армии Петра I, калмыки в тайне отправили к ним предупредить, «чтоб они от того скрывались, где кто может» [82, с. 18]. Вместе с тем следует отметить, что В.Т. Тепкеевым используется новое название «Дербентский поход» для обозначения военной кампании 1722 г., которое по смысловой нагрузке не может охватить сущность военно-политической акции Петра Великого.

Проблемам реализации кавказской политики Российской империи и роли в этом процессе российских городов-крепостей, в том числе основанных в петровскую эпоху, посвящены исследования Н.Н. Гаруновой [83; 84]. Исследователем рассматривается роль Терского городка и крепости Святого Креста (последняя основана была по личному распоряжению императора Петра Великого), как русских форпостов на Кавказе, а также проблемы колонизационно-переселенческой политики империи в регионе. Заметным явлением в историографии исследуемой проблемы стала еще одна публикация Н.Н. Гаруновой, которая посвящена генерал-аншефу В.Я. Левашову [85] в период его пребывания на Кавказе.

Следует заметить, что историография персоналий – участников Петровского похода 1722–1723 гг. и действующих лиц Низового корпуса до сих пор остается слабо разработанным историографическим сюжетом. Историческая персоналистика в научном исследовании, методологически связанная с проблемой роли личности в истории, может быть перспективным направлением в изучении заявленной проблемы.

Об актуализации не только отдельных аспектов, но и всей проблемы Персидского похода 1722–1723 гг., свидетельствует проведение международной научной конференции «Кавказ и Ближний Восток: от Каспийского похода Петра I до распада державы Надир-шаха» в 2012 г. в Махачкале, приуроченной к 290-летию похода, по итогам которой был выпущен сборник статей. Среди большого количества публикаций в нем отметим статьи Н.А. Сотавова «Кавказские походы Петра I и Надир-шаха Афшара и их последствия для народов региона» [86], А.М. Магомеддадаева, З.М. Амировой «Азово-Каспийские походы Петра I в контексте международной политики и нашествия Надир-шаха на Кавказ» [87], в которых Персидский поход рассматривается в контексте сложной международной конъюнктуры в регионе, во взаимосвязи с другими внешнеполитическими компаниями императора.

В публикации чеченского историка Ш.А. Гапурова [88] поход Петра I рассматривается с точки зрения зарубежных авторов. Автор приходит к выводу о том, что «практически все зарубежные историки согласны в основном с мнением отечественных авторов о целях Каспийского похода Петра I: получить выход для России к Каспийскому морю, основать на его побережье торговые фактории, наладить через Каспийское море торговые сношения с Индией и другими восточными странами, повернуть персидский шелковый торговый путь в Европу, пролегавший до сих пор через Турцию и турецкие владения на Россию, превратив ее в перевалочный пункт восточной торговли с Европой и, наконец, не допустить выхода Турции к Каспийскому морю, захвата ею каспийского побережья, что создало бы серьезную угрозу южным границам России». Что касается причин неожиданного отступления самого императора и его армии, зарубежные авторы склонны считать чуть ли «не самой главной причиной угрозу войны с Турцией» [88, с. 68]. Об этом, в частности, писали и некоторые отечественные историки В.П. Лысцов, О.П. Марков, Н.А. Сотавов со ссылкой на турецких авторов. По этому поводу историк И.В. Курукин пишет, что «имеющиеся в нашем распоряжении указы и прочие бумаги из Кабинета Петра I не содержат информации о прибытии в русский лагерь кого-либо из турецких дипломатов; не поднималась эта тема и в мнениях генералитета на состоявшемся в лагере «консилиуме» [62, с. 102]. К этому добавим, что и нам, проводившим комплексные исследования по петровскому наследию в истории Кавказа в рамках гранта РФФИ, также не удалось найти на этот счет каких-либо документов в центральных и региональных архивах. Таким образом, перекочевавшая из работ турецких авторов в сочинения отечественных историков мысль о том, что поход императора был прерван по причине угрозы войны с турками, не имеет документальных подтверждений.

Основы восточной политики Петра Великого занимают важное место и в современном российском историографическом дискурсе. Об этом говорит состоявшийся в 2018 г. в г. Санкт-Петербурге XI Международный петровский ­конгресс «Пëтр I и Восток», по результатам которого опубликован сборник статей. Первый раздел сборника «Прикаспий и Персия» из двенадцати статей освещает широкий круг вопросов политики императора в прикаспийском регионе. Персидскому походу посвящены как минимум шесть статей данного сборника. Это публикации ростовского историка П.А. Авакова [89] об участии донского казачества в походе, дагестанских историков М.С. Гаджиева, Е.И. Иноземцевой, Н.Д. Чекулаева [90] о Дербентском гарнизоне Низового корпуса, Н.М. Сперанской [91] о дневнике Персидского похода из библиотеки Вольтера и др., которые отличаются солидной источниковой базой, новаторскими подходами и оценками исследуемой проблемы.

Наиболее информативной является статья ведущего архивиста и историка Т.А. Лаптевой [92], подготовленная на основе документов фонда «Кабинет Петра Великого» РГАДА. В публикации рассматривается деятельность коменданта Дербентского гарнизона Низового корпуса полковника А.Т. Юнгера («птенец гнезда Петрова») по управлению и хозяйственно-экономическому освоению Дербента и его округи, одного из немногих, кто продолжил дело императора после его смерти. Опубликованные в качестве приложения к статье документы, представляющие собой переписку коменданта с кабинет-секретарем А.В. Макаровым, раскрывают коменданта А.Т. Юнгера как опытного и дельного управленца, заботящегося о делах империи в прикаспийских областях.

Пребывание Петра Великого в Дербенте во время Персидского похода рассматривается в статье археолога М.С. Гаджиева [93]. Кроме того, в публикации приводятся графические материалы и фотографии XIX – начала XX в., изображающие землянку Петра I и колонное здание над ней, дается обзор археологических исследований на объекте «Домик Петра I» в Дербенте.

Проблема Петровского похода 1722–1723 гг. и его последствий в последнее время затрагивалась и в монографических исследованиях дагестанских кавказоведов в связи с освещением вопросов кавказской политики российского государства, международных отношений на Северо-Восточном Кавказе в XVIII – начале XIX в. [94; 95; 96].

Политическая обстановка в Дагестане и внешнеполитические позиции его владетелей накануне похода исследуются в статье Ш.А. Магарамова [97]. Изучению вопроса о влиянии похода Петра I на процесс формирования и усиления пророссийской ориентации дагестанских политических элит посвящена публикация Ф.Н. Оруджева [98].

В настоящее время в связи с приближающимися двумя круглыми датами: в 2022 г. исполняется 350 лет со дня рождения Петра Великого и 300 лет со дня осуществления Персидского похода, наблюдается актуализация источниковедческих исследований по исследуемой проблеме. В 2020 году был издан сборник архивных документов и материалов, подготовленный дагестанскими историками Е.И. Иноземцевой, Ш.А. Магарамовым и Н.Д. Чекулаевым [99], в который вошли около 300 оригинальных документов из государственных и федеральных архивов России. Впервые вводимые в научный оборот документы позволяют реконструировать российскую имперскую политику в Западном Прикаспии в 1722–1735 гг. в международном контексте. Документы сборника освещают имперский опыт управления и хозяйственно-экономического освоения данного региона, систему взаимодействия с местными элитами, ­показывают ­повседневную жизнь и быт русских офицеров и солдат на берегах Каспия, трудности в функционировании Низового корпуса, связанные с природным фактором и этнополитическим составом региона.

Осуществлена публикация серии научных статей по самым различным аспектам деятельности Петра I и Низового корпуса в Прикаспии. Среди них публикации, посвященные финансово-хозяйственной деятельности Дербентского гарнизона императорских войск [100; 101] и несбывшимся планам Петра Великого по созданию сети торговых коммуникаций и инфраструктуры в Западном Прикаспии [102]. Также следует быть отмеченной совместная публикация Ф.А. Полчаевой и Д.А. Касымова [103], в которой воссоздается образ Петра I в исторической памяти населения Дагестана. Следует отметить новаторское начало авторов в постановке проблемы. Исследование показало неоднозначность восприятия современным дагестанским обществом личности Петра Великого: «С одной стороны, Петр I – это захватчик, сжигавший населенные пункты (в Утамышском владении, в Эндирее), разорявший селения (в Нижнем Кайтаге) и жестоко расправлявшийся с их населением. С другой стороны – это великий государственный деятель, оказавший влияние на развитие российского государства на долгие десятилетия вперед, сыгравший позитивную роль в развитии русско-дагестанских отношений. И, несмотря на эту диаметральность, образ Петра I в исторической памяти народов Дагестана сформировался в основе своей положительный» [103, с. 897].

Итак, анализ всего комплекса историографических источников, опубликованных на протяжении почти трех столетий, показывает, что в изучении Персидского похода 1722–1723 гг. и его итогов сделаны значительные успехи. В то же время оценки и выводы авторов дореволюционной и советской эпох сделаны в соответствии с господствовавшими идеологическими установками в стране. В последние три десятилетия в связи с методологическим обновлением исследовательских подходов, появилась возможность по-новому взглянуть на, казалось бы, уже устоявшиеся оценки военно-политической кампании Петра Великого в Прикаспийском регионе. Введен в научный оборот большой фонд источников, позволивший разработать в качестве самостоятельных аспектов проблемы, связанные с хозяйственно-экономическим освоением империей Западного Прикаспия, деятельностью отдельных персоналий, реакцией кавказских и персидских владетелей на новые политические реалии. В современной исторической науке наметилась тенденция изучения проблемы с позиций российско-персидско-османского пограничья (фронтира), которое выступало не только зоной конфликтности, сопротивления, но и взаимодействия пограничных сообществ и их элит. Перспективным направлением может послужить изучение отражения событий тех лет в исторической памяти населения Кавказско-Каспийского региона, в том числе образа Петра Великого и его генералов – М.А. Матюшкина, В.В. Долгорукова, В.Я. Левашова и др., являвшихся непосредственными проводниками российской политики в Прикаспии. Создаются условия для изучения проблемы с использованием таких методологических подходов, как история повседневности, военно-историческая антропология, историческая персоналистика.

Шарафетдин Арифович Магарамов

Автор, ответственный за переписку.
Email: sharafutdin@list.ru
ORCID iD: 0000-0001-8705-6143
SPIN-код: 9225-7060
https://ihaednc.academia.edu/%D0%A8%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%84%D1%83%D1%82%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D0%9C%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2

Россия

Звание, должность: кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела древней и средневековой истории Дагестана  

Научные интересы: история, национальная политика России на Кавказе, Дагестан, история Дербента, кавказский фронтир, каспийская мореплавание и торговля. 

Просмотры

Аннотация - 3489

PDF (English) - 521

PDF (Russian) - 1034

Метрки статей