История, археология и этнография Кавказа
History, Archeology and Ethnography of the Caucasus

Введение

История археологии привлекает все большее внимание российского научного сообщества. За последние десятилетия опубликован целый ряд работ, посвященных этой тематике [1–10]. Освоение архивных материалов стало новой чертой историко-научных исследований [5, c. 65]. Обращение к  архивам позволяет по-новому взглянуть на историю археологической науки в России, познакомиться с неизвестными ранее исследователями отечественных древностей. К таким незаслуженно, на наш взгляд, забытым археологам относится Кассиан Николаевич Любарский (1886–1920), который по заданию Румянцевского музея в годы Первой мировой войны совершил археологическую поездку по  западному побережью Кавказа и провел раскопки ряда памятников. Работа археолога во время военного конфликта имеет свои особенности. Общеизвестно высказывание, что «когда говорят пушки, музы молчат». В наши дни, во время локальных военных конфликтов, государствам все сложнее изыскивать средства на археологические исследования, и учет опыта Российской империи в организации археологических работ в военное время представляется актуальным.

В статье вводится в научный оборот не публиковавшийся ранее исторический источник: дневник поездки К.Н. Любарского, три части которого хранятся в Отделе письменных источников Государственного исторического музея (ОПИ ГИМ. Ф. 315. Д. 2, 3, 4). В работе использована обширная биография археолога, написанная, видимо, его тетей П.К. Любарской на основе личных воспоминаний и  писем К.Н. Любарского, в том числе и с Кавказа. Сами письма в фонде отсутствуют (ОПИ ГИМ. Ф.  315. Д.  1). В привлечении нового исторического материала видится новизна данной статьи.

Материалы и методы

Проводя археографическую критику источника, необходимо сказать о том, что представляют собой путевые дневники К.Н. Любарского. Это две тетради в жестком переплете на 140 листов, озаглавленные на титулах «Кавказская поездка летом 1915 г. 1 часть (и 2 часть. – прим авт.). Иллюстрированный фотографическими снимками и чертежами дневник поездки. К. Любарский. Оглавление в конце каждого тома»1, а также отдельная тетрадь на 40 листов с надписью: «Записки. Кавказское побережье. 1915  г. К. Любарский. Г. Рязань, Владимирская ул. Собственный дом»2. Две части дневников Кавказской поездки снабжены наклеенными на правые листы фотографиями археологических памятников, один раз – вшитым чертежом фундамента церкви на миллиметровой бумаге, один раз – снятой на  кальку схематической картой западного побережья Кавказа, и чертежами, выполненными чернилами в тексте. Как свидетельствует оглавление части 2 дневника, он включает 27 чертежей в тексте и 31 фотографию3. К большому сожалению, по независящим от авторов статьи причинам ни одна иллюстрация не может быть приведена нами в данной публикации.

Следует отметить, что Листы использования архивных материалов абсолютно чистые, т.е. этими архивными материалами никто ранее не пользовался, за исключением единицы хранения, содержащей биографический очерк археолога. Это свидетельствует о высокой степени новизны вводимых в  научный оборот сведений, которые, как видится, с интересом будут встречены специалистами по археологии и истории Западного Кавказа.

Необходимо отметить, что дневники «Кавказской поездки» не являются «полевыми дневниками» в том смысле, в котором этот термин используют современные археологи. Данные о раскопках перемежаются в них с лирическими отступлениями – описаниями природы Кавказа, записями легенд о  древних памятниках, характеристиками встреченных лиц. Мы вводим в научный оборот информацию о  раскопках К.Н. Любарского, почерпнутую из его дневников и биографического очерка, в котором использованы письма археолога родным. Целью статьи является не только ввод в научный оборот нового источника, но и знакомство наших современников с практически неизвестной современному археологическому научному сообществу личностью российского археолога. Этим обусловлено обилие цитат из его дневников и основанной на личных документах и письмах, в том числе с Кавказа, биографии исследователя.

Биография К.Н. Любарского (рис. 1) малоизвестна. Она привлекла внимание М.П. Мироненко [11], но исследовательница в своей статье делает акцент на трагической судьбе археолога, погибшего в годы Гражданской войны в России, на его героических усилиях по спасению российских древностей от гибели и вывоза за границу. Поездка К.Н. Любарского по Кавказу в ее статье только упоминается [11, c.  187]. Трагической судьбе архангельских краеведов, в том числе и К.Н. Любарского, посвящена статья Ю.В.  Дойкова [12]. Более ранние страницы биографии К.Н. Любарского в ней не рассматриваются. Таким образом, период деятельности ученого, связанный с изучением Кавказа, остается неисследованным.

Нами использован дескриптивный метод, позволяющий произвести описания археологических памятников Кавказа по дневникам ученого и его письмам, представить личность российского археолога, а также принцип объективности, который является ключевым в данном исследовании как в любой работе по истории науки [3, c. 65].

Биографическая справка о К.Н. Любарском

Мы считаем необходимым ознакомить читателя с биографическими сведениями о К.Н. Любарском в той мере, в  которой они позволяют выявить его особенности как личности, как ученого, и подробно остановиться на материалах его «Кавказской поездки 1915 года».

Исследователь происходил из старинного рязанского дворянского рода Любарских. Его мать, Авдотья Семеновна Любарская, во время поездки в Париж вышла замуж за  француза Юрия Агутена. Брак быстро распался и к тому же был признан недействительным в России, поэтому ребенок носил фамилию матери и отчество крестного4.

К.Н. Любарский закончил Московское реальное училище К.П. Вознесенского и юридический факультет Московского университета. Служил в Московском архиве Министерства юстиции. Известно, что он свободно владел французским языком. С самых ранних лет Кассиан Николаевич «проявлял большой интерес к предметам старины, которые не были в  его глазах мертвыми, а  говорили ему живым понятным для него языком и воскрешали минувшую эпоху»5. Дома много было артефактов XVIII и XIX столетий, книг и рисунков. Тетя его была ученицей известного ученого, профессора Федора Ивановича Буслаева (1818–1898), читавшего один семестр на курсах Герье лекции по  искусству средних веков, начиная с христианской эры. К.Н. Любарский «был скор на помощь словом и  делом. Легко дружился с лицами близкими ему по духу самого разнообразного положения и  образования. Впоследствии у него были друзья и среди крестьян, и среди аристократии, и среди духовенства»6. Эта его черта проявится и во время его кавказской поездки, когда он будет легко находить общий язык с  местными жителями – инженерами, геологами, студентами, охотниками, рабочими, получая от них информацию об археологических памятниках и помощь в раскопках. В 1908  г. он лично познакомился с председателем Московского Археологического общества графиней П.С. Уваровой (1840–1924), когда спасал от наводнения дом заседаний Общества на Берестневке7. Сотрудничал в  Тульской палате древностей, обществе «Старая Москва», Рязанской губернской ученой архивной комиссии, в 1912–1916  гг. издал описания ризницы Рязанского архиерейского дома и Рязанского некрополя, собирал книги и  предметы старины для устройства в собственном доме в Рязани музея. В 1913  г. в отпуск на свои средства совершил поездку по Туркестану, альбом фотографий археологических памятников которого, выполненных К.Н. Любарским и насчитывающий более 140 снимков, хранится в  ГИМ8. В 1914 г. он был командирован на XVI Археологический Съезд в Пскове, не состоявшийся из-за начала войны. Летом 1915 г. К.Н. Любарский был командирован на Кавказ от Румянцевского музея. Вернувшись с Кавказа, принимал активное участие в деятельности благотворительных организаций, занимался подготовкой и отправкой транспортов Красного Креста.

В феврале 1916 г в качестве вольноопределяющегося он проходил военное обучение и был направлен на службу в Архангельское Главное артиллерийское управление в качестве уполномоченного по  переотправке грузов. Последующие годы его жизни связаны с северным краем9.

Свободно владевший французским языком, К.Н. Любарский был прикомандирован к Французской военной миссии в Архангельске, но главной сферой его интересов было обустройство бедствующего музея местного края. Приход в сентябре 1918 г. «Временного правительства Северной области», а  затем генерала Е.К. Миллера (январь 1919 г.) не оказали влияния на его деятельность. С мая 1918 г. К.Н.  Любарский является действительным членом Губернского церковно-археологического комитета и Архангельского общества изучения Русского севера10. Он борется за создание музея, сохранение исторических ценностей, обращается к властям с неоднократными просьбами пресечь вывоз памятников за рубеж. С восстановлением Советской власти «в марте 1920 г. он был назначен заведующим секцией музеев и охраны памятников искусства и старины при Архангельском губернском отделе Наркомпроса. Казалось бы, теперь для него открылись все возможности для воплощения идеи, которой он отдал столько сил. Однако исторические события, развивавшиеся на Российском Севере, привели к совсем другому повороту его судьбы» [11, c. 192]. К.Н. Любарский был обвинен в том, что якобы летом 1918  г. при высадке союзников утопил в реке замки от орудий красноармейских частей, из-за чего они не могли отстреливаться, и выдал место затопления союзникам. Прямых доказательств вины К.Н. Любарского в этом не было, но по приговору суда Кассиан Николаевич был расстрелян 7 августа 1920 г. Автор хранящегося в архиве биографического очерка об археологе с горечью завершает текст словами: «При отъезде французы официально и настойчиво приглашали его во Францию на службу. Считая этот момент слишком важным для России и открывавшим такие широкие перспективы для его излюбленной деятельности, он не нашел возможности бросить Родину. Патриотический долг, по его мнению, требовал от всех усиленной и дружной работы во всех направлениях. Оказалось, что Родина в таких работниках не нуждается»11. Прошло более ста лет со дня гибели археолога, и мы вводим в научный оборот результаты трудов его молодости, когда он проводил исследования на Кавказе.

Исследования К.Н. Любарским археологических памятников Кавказа

Румянцевский музей, несмотря на тяжелые военные годы, стремился обеспечить максимальное содействие властей деятельности археологов, обеспечить наибольшую продуктивность командировок. Архив К.Н. Любарского содержит документ на бланке Румянцевского музея: «Предъявитель сего хранитель Отделения Доисторических, христианских и русских древностей Императорского Московского и Румянцевского Музея Статский советник Семен Осипович Долгов с помощником своим Кассианом Николаевичем Любарским командирован музеем на летние месяцы сего 1915 года в Черноморскую, Кутаисскую и Батумскую губернии для производства раскопок, а также для объезда и осмотра снятия фотографий и обмеров с древних памятников этого края и для приобретения подходящих для Музея предметов древности, ввиду чего строительное управление имеет честь покорнейше просить Вас оказать всяческое содействие г. Долгову при исполнении им порученного ему дела»12. Таким образом, командировка исследователей обеспечивалась официальным документом. С.О. Долгов в дневнике неоднократно упоминается под инициалами «С.О.», а завершается текст искренней благодарностью старшему коллеге13.

Дневник содержит рукописные записи чернилами в хронологическом порядке. Первая запись датируется 6 июня 1915 г.: «Сегодня вопрос о кавказской поездке принял вполне реальную форму – С.О.  (Долгов. – прим. авт.) получил из казначейства 600 руб. по музейскому чеку»14. Но уже на стадии подготовки археологам пришлось преодолевать организационные и материальные трудности: «Карт достать невозможно. У Ильина посоветовали 3-хверстные выписывать из Тифлиса. Сапоги стоят 30  рублей. Фотографические принадлежности вздорожали втрое, да и достану ли все, что надо – не знаю»15. Это говорит о тщательной подготовке поездки, стремлении использовать новейшие технические приемы – картографирование и фотофиксацию, несмотря на возникающие трудности.

Исследователи основательно готовились к поездке. Они изучали специальную литературу по археологии западного побережья Черного моря, среди которой К.Н. Любарский отмечает «Материалы по археологии Кавказа», подготовленные Комиссией по изучению Кавказа Московского Археологического общества [13], труд П.С. Уваровой «Кавказ: путевые заметки» [14] и французского спелеолога Э.-А.  Мартеля (É.A. Martel) “La Côte d’Azur russe (Riviera du Caucase) voyage en Russie méridionale, au Caucase occidental et en Transcaucasie” [15].

Началась Кавказская поездка с осмотра дольменов в районе г. Туапсе. Затем продолжилась обследованием горы Индюк, посещением окрестностей Сочи, горы Мамай и раскопками христианского храма у р. Хоста. На обратном пути археологи посетили Мариуполь, где К.Н. Любарский обратился к  городскому руководству с заявлением, в котором требовал обеспечить охрану памятников археологии и, в  частности, так называемых «каменных баб», но этот документ, показывающий внимание ученого к  сохранению российских древностей, выходит за рамки нашего исследования.

На горе в районе г. Туапсе, как пишет К.Н. Любарский, «близ вершины, среди больших камней, разбросанных близко друг от друга, находится дольмен. Дольмен интересен как монолит, что очень редко. Отдельно обтесана лишь крыша. Толщина крыши 6 вершков, площадь 5 аршин 12 вершков на 4  аршина 8 вершков. Внутри 2 аршина 10 вершков на 2 аршина 7 вершков. Высота 2 аршина 6 вершков. Отверстие круглое. 8 вершков в диаметре. Внутренность ровно, издавна закопчена. Камни прекрасно пригнаны. Пробки не видать. <…> в стене дольмена выдолблено нечто вроде ниши, при чем в средине ее, ближе к нижнему краю, симметрично с входным отверстием оставлено возвышение, круглое, одинакового с отверстием диаметром»16. К.Н. Любарский обладал значительной эрудицией, был хорошо знаком с подобными памятниками. Это видно не только с замечания о редкости дольмена-монолита, но и записи в другой тетради: «Дольмены имеются, кроме Кавказа, в Тунисе, Португалии, Андалусии. Но отличительною особенностью кавказских является тот факт, что они высечены в  монолите. Их очень много в северной половине побережья. <…> Он является, кажется, переходом от пещеры к  саркофагу. И непременно требует металлических инструментов. Еще в результате влияния греков на дикарей железо на Кавказе появляется очень рано, ввиду близости Месопотамии, Ассирии и Халдеи. Интересный дольмен около Джубчи с полукруглой пристройкою»17. Современному археологу идея о  происхождении дольменов покажется наивной, но широта кругозора российского археолога столетней давности говорит о знакомстве с находками в Европе.

К.Н. Любарский приводит фото и рисунки перекрытия дольмена недалеко от Богатырского аула. На  рисунке дана ориентация по сторонам света и отображены с указанием расстояния «ямки диаметром 3–4 дюйма и глубиною около дюйма или немного больше. Ямки напоминают подобные же, на  камнях, служившие для добывания огня»18. Дан не только грамотно выполненный чертеж, но  и  предпринята попытка интерпретации памятника.

В наши дни дольмены всесторонне исследуются, проложены туристические маршруты к ним, но, как пишет Ю.Ю. Пиотровский, в современной России сложились разные виды неоязыческих сект, члены которых нарушают культурный слой внутри и вокруг дольменов, повреждают памятники, требующие всесторонней охраны [16].

«Гора Индюк находится в 30 верстах от Туапсе. Три скалистые вершины: ближайшая к морю наибольшая – Индюк, меньшая – Индюшка, и далее маленькая – Индюшонок». К.Н. Любарский писал родным, что «поехали туда, потому что местный геолог рассказал нам о присутствии там дольменов, курганов и каких-то таинственных «сундуков». <…> Маленький дольмен находился, как и  нижний, на  каменной плите, под которой было на 2 с половиной аршина песку. Перед отверстием на  ¾  аршина были заметны следы углей. К сожалению, чтобы иметь возможность раскопать могилу, ­предполагавшуюся под дольменом, владелец взорвал его, чем совершенно разрушил его. Склоны горы (до начала голых каменных скал) не слишком крутые и заросшие лесом. Содержат много могил, черкесских кладбищ, тесно сбитых друг к другу, небольших каменных куч и крупных курганов, обложенных огромными плитами. Мы видели их четыре»19.

В своем дневнике археолог дает тщательное описание изображения на надмогильной стеле и реконструирует технику выполнения: «На первой плите было изображение лошади, припавшей на правое колено, с головой, подогнутой к нему. Исполнено оно было острым орудием, которым были процарапаны в камне контуры»20.

К.Н. Любарский с болью говорит о разграблении археологических памятников: «У нас составилось впечатление, что гора была предметом внимания многих поколений и народов. В первый же вечер мы убедились, что кладоискательство является всеобщей манией. Копают все. Всегда. Лишь найдут новый, ранее не виденный, курган»21. Слова, следует признать, звучат особенно актуально в наши дни.

Оба исследователя руководили раскопками двух курганов, как тогда было принято, «колодцем». В  первом ничего не было найдено, во втором был обнаружен каменный ящик, который был «сложен следующим образом: восточная стенка, состоявшая из трех камней, утверждена была на огромном камне, обработанном лишь с двух сторон (сверху и со стороны дна, над которым возвышалось дюймов на 8). Северная и южная, обе (из одного камня каждая) стояли на днище и были ниже двух других. С  запада одна большая плита, прислоненная к днищу, с выгибом, едва намеченным в верхней части с  внутренней стороны. Необходим для прикрепления крышки. <…> На дне, состоявшем из одного цельного камня, раздавленного проросшим корнем дуба пополам, найдено было пять камней и 4  косточки. Камни: 1) кварцевый порфир; 2) то же; 3) дикарь; 4) кварцевый порфир; 5) известняк с  кальцитом»22. К.Н. Любарский проявляет компетентность не только археолога, но и геолога, открывая путь к историческим выводам: «3 и 5 принесены сюда издалека, а 1, 2, 4 принадлежат к породе, в  большом количестве находящейся на Индюке»23.

Хотя российские археологи использовали передовые по тем временам приемы фиксации памятников  – фотографии, чертежи, планы, разрезы, – остается только сожалеть, что нет ни одного изображения из заполнения ящика, где встречено «большое количество мелких камешков, носящих явные следы искусственной их обивки. Однообразные их формы бросались в глаза»24.

К.Н. Любарский приводит план, разрезы и обмеры, правда, шагами, крепости на г. Мамай. Опять звучит в его словах боль за утрачиваемые памятники: «Развалины сильно заросли, мало сохранили неразрушенной кладки, но, думаю, и до сих пор при раскопке, никогда в них не производившейся, дали бы значительный материал. Пришлось слышать, что лет 15-18 тому назад при поездках пикником на  Мамайку, всегда возвращались с черепками от сосудов, монетами и металлическими вещами»25.

Окончание части 1 его дневника и практически вся часть 2 посвящены раскопкам христианского храма на р. Хоста. В своем письме родным К.Н. Любарский тепло отзывается о людях, сохраняющих древние памятники. Его знакомый «инженер рекомендует себя не разрушителем, а охранителем старины. По его рассказам, в одном месте, где оказались развалины 3-хабсидного с 4-мя столбами храма, который они должны были закрыть насыпью, они сделали мост. В другом месте обошли развалины крепости. <…> Инженеры действительно оказались необычайно культурные и, чтобы сохранить древний храм сделали над ним мост в 10 саженей. Он как раз приходится по линии строящейся черноморской дороги. <…> Храм этот никогда никем еще не был зарегистрирован, и нашли его мы первые. Рабочих нам дали, и мы копали»26.

Дневник К.Н. Любарского содержит подробное описание раскопок внутри стен храма, производившихся по частям. В ходе исследований на площади, занимаемой храмом, было обнаружено ­12  погребений на разном уровне. Каждое подробно описано, но фотографии и чертежи отсутствуют. Дан сводный схематический план расположения всех погребений на территории храма. Описание культурного слоя проведено довольно тщательно: «Можно предположить, что свод был возведен из плинфы, среди которой местами попадались каменные плитки. Слой извести был почти такой же толщины, как и  сами плинфы, а иногда и толще их»27. Приведем одно из описаний погребений на территории храма: «Между двумя правыми столбами очень мелко, нашел погребение без гроба. Головой на запад. У таза, с  левой стороны раковина. Такая же, как и в гробу, найденном 27 июля, около южной двери. Левая рука на груди, правая вытянута вдоль туловища. На правой руке, у запястья, найдены два кольца (медные) разной величины, лежавшие около кости. На поясе была железная пряжка. У головы, у правого виска, находился стакан, днищем вверх, устьем к плечу. В нем, когда он был только что вынут из земли, на  внутренних стенках замечены были желтоватые следы какой-то жидкости. Стакан из очень тонкого стекла, с молочными разводами и отделан вертикальными филенками. По краю синий рубчик. В ногах стояком была небольшая плитка из дикаря»28. Видимо, упомянутый здесь «стакан» представлял собой так называемую «слезницу», помещавшуюся в погребения по христианскому обряду, и, судя по краткому описанию, вероятно, образец византийского (сирийского) стекла. При всей тщательности раскопок и подробности описания, рисунков вещей и плана погребения не приведено.

При этом обращают на себя внимание попытки К.Н. Любарского проводить реконструкции и исторические интерпретации материала. Так, он делает графическую реконструкцию глиняной колонны с  изображением процветшего креста, фиксирует разноуровневость погребений, отмечая: «Создавалось впечатление, что погребены они были после того, как свод обрушился, но раньше, чем началось разрушение стен. Найдены они были именно в том промежуточном темном слое, который указывает на разницу во времени»29. На эрудицию археолога, о которой мы уже говорили, указывает отметка: «Обнаружилось совершенно неожиданно для меня, что снаружи алтарная абсида имеет правильные грани. Это уже что-то грузинское»30.

Если погода не позволяла заниматься раскопками, археологи проводили разведки. К.Н. Любарский пишет об одной из них: «В 4-х верстах от Хости, по переселенческому, так называемому французскому, шоссе, на противоположном обрыве реки, в чаще густого леса, едва доступные, затаились развалины стен и башен. Первое, что бросилось мне в глаза, это сравнительно большая их сохранность. Действительно, плато, поросшее лесом, стены и башни сохранились в высоту 7-10 аршин. Всесокрушающее время гораздо больше хранит, чем люди. Кладка (на извести) из хорошего известняка, добытого частью на месте, частью в соседних горах, имеет другой характер, чем в исследуемом нами храме. Очень трудно было определить как следует направление стен и начертить мало-мальски правильный план их и всей местности в лесу, где не видно за 5 шагов. Все же предлагаю чертеж, дающий некоторое представление о местности, и составленный мною»31. Ученый приводит план поворота р. Хоста.
Крепость расположена на мысу. Начерчены поперечный и продольный разрезы памятника. Судя по указанным местоположению, расстоянию, описанию, в приведенном пассаже, очевидно, речь идет об известной Хостинской крепости (о ней см.: [17, с. 88–90]).

Доведя раскопки храма у р. Хоста до уровня пола, К.Н. Любарский фиксирует «гробницы, расположенные от северной двери к южной сплошным рядом. Длина 6 футов. Ширина 1 фут 6 дюймов. Глубина 1 фут 5 дюймов. По очистке гробницы на стенах ее были найдены следы росписи. <…> В восточной части замечены были следы креста, формой похожего на георгиевский, того же цвета (красного.  – прим. авт.). В прочем за это последнее не ручаюсь, хотя предлагаю точные размеры, снятые мною немедленно по обнаружении, пока стены не высохли»32, что рисует нам археолога как внимательного полевого исследователя. Он отмечает: «Пятигранность главного алтаря, замеченная еще 5 августа, находит себе аналогии, по справкам С.О., в привезенных нами с собою книгах»33. Ученый делает ценное наблюдение: «Любопытно, что углы граней выложены туфом зеленоватым, находимым в верстах 7  отсюда». К.Н. Любарский осознавал необходимость изменения методики раскопок, существовавшей в начале ХХ в.: «Необходимо произвести специальное исследование алтаря и некоторых гробниц, как внутри, так и давно намеченных снаружи. Кажется, что способ погребения устанавливается, но трудно поручиться, что каждая еще не раскопанная могила не даст никакого нового материала. Думаю, подобные раскопки необходимо делать до дна»34.

По завершении раскопок археологи позаботились о сохранности памятника. Искренней заботой о  нем звучат слова К.Н. Любарского: «Хочется надеяться, что люди, по нашем отъезде, не слишком изуродуют то, что мы с такими стараниями приводили в порядок. Твердой уверенности в этом у меня, по правде говоря, нет совершенно. Мне пришло в голову, что одним из способов гарантировать хотя бы некоторую чистоту и ненарушимость храма мог бы крест (металлический, конечно), самый простой, но прочный. Я попросил инженера Погореку и он обещал мне, что закажет его у главного подрядчика Мергелова …Это, я знаю, он исполнил, но вот заставит ли он поставить его на месте, в середине алтаря, как было решено, я не знаю»35. Мысль поставить металлический крест на месте раскопанного алтаря представляется наивной и не соответствующей современным методикам исследований, но обращает на себя внимание искреннее желание археолога сохранить в целости открытый им памятник. Откровенная нежность к древнему объекту и гордость своим трудом звучит в письме К.Н. Любарского родным: «Храм близ Хосты мы отделали. Из груды мусора, заросшего травою и грабом в 3 обхвата толщиной, среди которых стояла скамеечка, где флиртовала молодежь, выросла стройная постройка, стены которой в юго-западном углу сохранились даже на 4 вершка с лишком. Невероятно начинаешь любить создание собственных рук или лучше своего «спасеныша», выведенного на свет божий. Если ценных в кладоискательском смысле находок мы не сделали, то во всяком случае везем ценный материал в  чисто научном его значении»36. Понимание научной ценности своего труда, отсутствие стремления к кладоискательству и дешевой славе говорит о высокой компетентности и чистом моральном облике исследователя.

По возвращении в Москву, 30 октября 1915 г. Московское Археологическое Общество заслушало доклад С.О. Долгова и К.Н. Любарского «Развалины древней церкви в Хосте», который сообщал и  исторические выводы. «Небольшой Хостенский храм, представляющий собой почти квадрат, схож с Зеленчукским храмом и Храмом на Безыби, возникновение которых гр. П.С. Уварова относит к X–XI в. Как вне, так особенно внутри храма много погребений, но небогатых. Найденные вещи (несколько сосудов, несколько шпаг, стеклянный стаканчик, по-видимому, гэнуезского происхождения) сданы в  Румянцевский музей»37.

Судя по местоположению и описанию памятника, его планировке, архитектурным особенностям (три апсиды, три нефа, четыре столпа, пятигранность алтарной апсиды и др.), К.Н. Любарский обследовал крестово-купольный храм, который спустя два года исследовала А.П. Лебедянская и датируемый ныне Х в. [18, с. 415–417; 19, с. 13–20]. По всей видимости, именно названный доклад побудил А.П.  Лебедянскую провести экспедицию по более тщательному исследованию этого архитектурного памятника в мае 1917 г.

Выводы

Таким образом, К.Н. Любарский и С.О. Долгов провели ценное научное исследование, хотя, разумеется, в рамках тогдашней методики полевой фиксации. И, хотя, как указано выше, дневник их поездки нельзя назвать в полной мере полевым археологическим дневником в современном смысле, нам, исследователям XXI века, близки слова, записанные российским археологом более ста лет назад: «…  и  нужно полюбить Кавказ, его горы, его дикие леса, природных его жителей, настоящих людей, людей не от машинного станка пришедших, а от природы рожденных; людей, в которых есть и от зверя, и от духа. Полюбить его старые, забытые развалины, спрятанные в дебрях, и тогда можно услыхать голос, может быть в ручье, может быть, в ветре или в шелесте леса. И голос этот станет рассказывать вам такую сказку, где будет только одна быль, но быль фантастичнее и прекраснее всякого вымысла. Старые стены тоже расскажут, что знают … если полюбить их и приласкать мыслью. Тогда они просыпаются и шепчут»38.

Вводимые в научный оборот архивные документы рассказывают нам о внимании государственных учреждений к археологическим памятникам даже в тяжелые военные годы, стремлении обеспечить всестороннее содействие властей работам исследователей. Документы представляют личность автора дневника К.Н. Любарского как внимательного полевого исследователя, компетентного не только в  археологии, но и в геологии, не жалевшего сил и здоровья на раскопки и разведки. Им использованы передовые для того времени методики – фотофиксация, картографирование, создание архитектурных планов и разрезов памятников, графические реконструкции. И, хотя несовершенство полевой методики того времени заставляет сожалеть об отсутствии чертежей и зарисовок погребений и находок, анализа остеологического материала, вклад исследователя в археологию Кавказа нам представляется неоспоримым. Важным является теперь установленный факт, что К.Н. Любарский и С.О. Долгов были первыми исследователями Хостинского храма Х в.

К.Н. Любарский делал все возможное для сохранения и музеефикации найденных памятников, высоко ценил усилия местных инженеров по их охране и с болью писал о разгуле кладоискательства. В  дальнейшем, когда он окажется в Архангельске, эти его качества борца и исследователя проявятся в  полной мере.

Можно поспорить с автором биографии археолога. Такие труженики и романтики науки, как К.Н.  Любарский, необходимы Родине. Пусть даже открываем мы для себя его личность и результаты его работ более, чем через столетие после трагической гибели ученого.

Юлия Георгиевна Кокорина

Автор, ответственный за переписку.
Email: kokorina@inbox.ru
ORCID iD: 0000-0002-2496-3958
SPIN-код: 1503-3779
https://e.mospolytech.ru/#/home

Россия, Москва, Россия

д. филол. н., к.и.н., профессор

Махач Мустафаевич Вагабов

Email: 9162803@mail.ru
ORCID iD: 0000-0002-6949-9490
SPIN-код: 9514-0561

Россия, Москва, Россия

д.и.н., проф. кафедры «Гуманитарные дисциплины»

Дополнительные файлы

Просмотры

Аннотация - 1957

PDF (Russian) - 132