История, археология и этнография Кавказа
History, Archeology and Ethnography of the Caucasus

Фронтирная проблематика в современных условиях развития гуманитарного знания является одним из перспективных направлений анализа российско-кавказских отношений. Применение теории фронтира позволяет рассматривать историю продвижения Российского государства на Кавказ и вхождения региона в состав империи с двух позиций: с точки зрения местных жителей и с имперского центра, что позволяет избежать односторонних оценок. Как справедливо замечает американский исследователь российской истории, профессор М. Ходарковский: «История российского продвижения на Кавказ – не просто летопись военного завоевания и колонизации. Это еще и история встречи двух миров, обладавших несовместимыми структурами: в  высшей степени централизованного имперского государства и местных родовых обществ с зачатками политической организации» [1, с. 24].

Возможность применения концепта фронтир к реалиям российско-кавказских отношений достаточно убедительно доказана в зарубежной [2] и отечественной историографии [3; 4]. О результативности применения концепта фронтир для исследования процесса расширения границ Российского государства, в том числе на материалах Северного Кавказа, подчеркивалось и в развернувшейся научной дискуссии о фронтирах [5].

Противником использования концепта фронтира к реалиям Северного Кавказа в его классическом понимании выступила Э.А. Шеуджен [6]. Здесь мы абсолютно солидарны с ее мнением, поскольку тернеровское определение идеи фронтира не  может быть применено к реалиям Северного Кавказа. На современном этапе развития гуманитарных знаний классическая теория фронтира Ф.Дж. Тернера практически не используется, ученые уходят от концепции фронтира как о двигателе прогресса и представлений о нем, как о перманентном пространстве конфликтов [5, с. 96]. Так, Б.Х. Бгажноков предложил совершенно новое определение концепта: «Фронтир – это внутренне организованное и относительно автономное экзистенциальное пространство, подверженное особенно сильным воздействиям и напряжениям в силу недостаточной определенности его статуса в окружающей геополитической и социокультурной среде. Это важнейшая характеристика не  только данного пространства, но и стран и народов, между которыми образуется фронтир» [7, с. 155].

Нельзя также согласиться с утверждением отдельных авторов, которые относят Северный Кавказ к пространству вечного фронтира [8]. Со времени окончательного вхождения Северного Кавказа в состав Российской империи в 60-е гг. XIX в. с окончанием Кавказской войны в регионе не наблюдаются черты фронтира с присущими элементами. В подобного рода утверждениях больше политики, чем истории.

В рамках реализации гранта РНФ исследовательской группой планируется подготовка серии научных публикаций по истории северокавказского фронтира. В статье, посвященной проблеме периодизации фронтира на Северном Кавказе, в том числе дается историографический обзор проблемы [9]. Отдельные публикации будут посвящены сравнительному анализу северокавказского фронтира с другими российскими (сибирский, южный) фронтирными зонами, изучение социально-психологических особенностей акторов фронтирной зоны, их повседневной жизни и т.д. В настоящей работе ставится цель на основе анализа материалов историографических источников и архивных данных, выявленных автором, часть которых впервые вводится в научный оборот, исследовать специфику и особенности развития российского фронтира на Северном Кавказе, длившегося на протяжении трехсот лет (1560–1860-е гг.) [9].

Российский фронтир на Северном Кавказе при сравнении с другими подобными феноменами в России во многом оказывается оригинальным и не полностью совпадающим ни с одним из остальных, несмотря на то, что по крайней мере один участник контакта – Российское государство – остается прежним. Северокавказский фронтир отличает от других фронтиров (сибирский, южный) ряд особенностей, которые ниже планируется подробно рассмотреть. В то же время, каждое из порубежных пространств России, помимо своей специфики и особенностей, имеет массу общих универсальных черт, которым в российской историографии уделено достаточно внимания, потому считаем, что нет необходимости на них останавливаться.

Заселение территории северокавказского фронтира происходило на официальном государственном уровне, параллельно шел процесс вольного заселения территории. Если на раннем этапе развития фронтира процессы заселения изучаемого региона больше были стихийными, то начиная с петровской эпохи трансферы населения в регион носили целенаправленный характер. С основанием Терского городка во второй половине XVI в., ставшего важнейшим инструментом формирования новых российских географических пространств на Северном Кавказе, «государевы» казаки наряду со стрельцами начали нести службу в крепости. Примерно в это же время на Тереке с Волги появляются «вольные» или «воровские» казаки, которые также выполняли поручения терских воевод и получали царское жалование. Однако они были более независимы, подчинялись выборным атаманам и отказывались от службы, если не получали жалованье в срок. Со временем и те, и другие стали называться терскими казаками [10, с. 107–109]. Немногим позже появляются казачьи городки в низовьях Терека и в районе устья Сунжи. Казаки, проживавшие «в гребенях», т.е. в предгорьях, стали называться гребенскими. Четкого разграничения между терскими и гребенскими казаками не существовало, оба составляли единое войско, получали одинаковое жалованье [10, с. 120].

Территория расселения казаков была стратегически важной. По ней проходили важные пути на Северный Кавказ, формирующие пограничное пространство между Российским государством и народами Северного Кавказа. Казачество складывалось как пограничное сообщество, и этот статус определял все стороны его жизни. Московское государство использовало казаков как пограничную стражу [11, с. 51–52]. Примерно в это же время представители терского и донского казачества несли службу и  в  первых русских острогах в Сибири [12, с. 145].

В петровскую эпоху численность казаков на Северном Кавказе начала увеличиваться за счет переселения донских казаков. После Персидского похода Петра I на Аграхань и в крепость Святого Креста была переселена тысяча семей казаков с Дона [10, с.  150]. Казачество все время пополнялось приходящими из других мест людьми. Бежавшие от крепостной зависимости крестьяне или освобожденные из плена невольники-христиане также становились казаками. Правительство селило здесь в  целях колонизации тысячи крепостных и государственных крестьян из центральных губерний страны с последующим обращением крестьян в казаков. В конце XVIII в. крестьянская колонизация Кавказа, носившая до этого в большей степени стихийный и вольный характер, была легализована указом Екатерины II от 22 декабря 1782 г. «О  разделе желающим под поселение земель, составляющих обширную степь, простирающуюся по линии Моздокской» [13, с. 784] и активно стала поощряться государством.

Начиная с петровской эпохи в район северокавказского фронтира переселялось христианское население (армяне и грузины) из Южного Кавказа, спасающееся от турецких и персидских властей. Они рассматривались российскими властями как надежный социальный элемент в осуществлении своей политики. Значительные диаспоры армян проживали в районе Дербента и Кизляра. Планировалось также заселить армянами моноэтничные территории Дагестана вблизи российских владений. Согласно секретному указу от 5 марта 1729 г. командующему российскими войсками в  прикаспийских областях генерал-лейтенанту А.И. Румянцеву предлагалось заселить сагнакских армян в «Тарки, [что] между Сулаком и Дербентом, в котором напред сего жил шамхал [Тарковский], где всякое довольство имеется…». Заселив армянами древний дагестанский город Тарки, имперские власти планировали, что, во-первых, «на дагестанских владельцов узда надета будет, ровно так, как бы наш российский гварнизон в Тарках посажен был …, и ежели умножатца армяне в Тарках, то надеетесь можно Дагестаны будут в страхе, и в твердом нам подданстве, второе, могут они армяне немалое купечество на Сулаке производить»1. Однако план заселения армян в Тарках не был осуществлен по неизвестной нам причине.

Значительная часть кавказского казачества привлекалась к службе на приграничной линии, что уменьшало государственные расходы на содержание армии. Связано было это с традиционной репутацией казаков как людей пограничья, призванных нести службу на окраинах страны, таким образом, российские власти использовали военно-колонизационный потенциал казачества в полной мере.

Казаки участвовали в кавказской экспансии России. Опора на силы казачества давала русскому правительству возможность закрепиться на северных рубежах Кавказа, поэтому было создано казачье войско, которое охраняло южные рубежи государства. В 1721 г. терское казачество было изъято из ведения Посольского приказа и передано в распоряжение Военной коллегии, превратившись в слуг государства. «Верные слуги царей» – такую характеристику дает общему положению казачества историк А. Каппелер [14, с. 377]. Казачество в качестве иррегулярных частей российской армии использовалось империей для «усмирения» местных социально-политических протестов. В  1722 г. казаки участвовали в карательной экспедиции под руководством бригадира Андрея Ветерани против дагестанского аула Эндирей [15, с. 1118–1130], за участие его правителей в походах на казачьи городки и на крепость Терки, в 1725–1726 гг. – против влиятельного дагестанского владетеля шамхала Тарковского Адиль-Гирея за его антироссийскую позицию2. В 1775 г. терско-кизлярские и моздокские казаки приняли участие в походе против дагестанского правителя уцмия Кайтага Амир-Гамзы. За год до этого уцмий задержал у себя известного ученого и путешественника, действительного члена Петербургской Академии наук, С.Г. Гмелина, который, находясь в плену, скончался. Была предпринята военная экспедиция с целью наказания уцмия, чтобы «внушить уважение и страх к российскому оружию» [16, с. 288]. Во время данной экспедиции погиб командир терско-кизлярского войска Темирбулат Черкасский, сын Эльмурзы Черкасского. Его место занял майор того же войска Петр Татаров. Он был кабардинцем, принявшим христианство, служил в Терках, затем в крепости Святого Креста и в Кизляре [10, с. 166].

Базой для укрепления позиций фронтирсменов и важным инструментом завоевания и освоения новых территорий Россией на Северном Кавказе служили остроги, русские крепости, гарнизоны, укрепленные линии, казачьи станицы. В 1588 г. в устье Терека по просьбе кабардинского князя – союзника Московского государства была построена русская крепость Терки или Терка, (Терский город). Немногим ранее на Северном Кавказе были поставлены первые русские остроги, но они были снесены по требованию турецко-крымских властей. К середине 1590-х гг. была создана целая система русских крепостей в регионе – Терский город у устья Терека, Койсинский острог у устья Сулака и Сунженский острог у впадения реки Сунжи в Терек, запиравшая дорогу через Северный Кавказ и поставившая ее под контроль русских воевод. Московское государство постепенно закрепляло за собой стратегические направления путем постройки острогов/крепостей на важнейших сухопутных и водных путях. Эти крепости выступали центрами выстраивания и поддержания связей с кавказскими владетелями и организации военных походов против дагестанского владетеля шамхала Казикумухского под руководством Хворостинина в 1594 г. и Бутурлина в 1604–1605 гг. [17, с. 284, 287–288].

Несмотря на неоднократные разрушения в силу разных причин (нападения горских владетелей и крымских татар, пожары, эпидемии, наводнения) Терский город заново отстраивался и продолжал выступать пограничным пунктом социокультурного, экономического, политико-дипломатического взаимодействия горских народов и  русских. Терский городок был не просто пунктом обороны южных рубежей России, но и зоной формирования специфического сообщества. Здесь слились в единый социум пришедшие из Московской Руси военно-служилые люди, посадское население старорусских городов, представители казацкой вольницы и северокавказских народов.

Фронтирная крепость Терки была основана в качестве форпоста, опорной точки, с  которой впоследствии можно было бы развивать дальнейшие военные действия с  северокавказскими правителями. В этот период еще нет четкой линии фронтира, то есть подвижной границы как цепи поселений. Терский городок в данном плане одно из первых фронтирных поселений на всем Северном Кавказе и одно из стратегически важных. Терки стал тем центром, от которого позже потянулись нити фронтирных линий.

В петровскую эпоху вместо Терки была основана новая крепость Святого Креста в  устье реки Сулак. Целью основания новой крепости было желание закрепиться в  «новозавоеванных» провинциях, каковыми считались западное и южное прибрежья Каспийского моря. Из крепости Святого Креста – главной российской «фортеции» на Северном Кавказе – можно было легко контролировать территорию предгорного и  прикаспийского Дагестана, и поддерживать коммуникации с Дербентом. По  итогам Персидского похода Петра I 1722–1723 гг. за короткое время южная граница Российской империи продвинулась вдоль западного и частично южного берегов Каспия, российские гарнизоны были расквартированы в Дербенте, Баку, Реште – центре Гилянской области. Однако в середине 1730-х гг. в связи с новой геополитической ситуацией в Западном Прикаспии российские границы вновь возвратились за реку Сулак, крепость Святого Креста была срыта. В 1735 г. была основана крепость Кизляр, ставшая новым административно-политическим центром Российского государства на  Северном Кавказе.

В Кизляр были переведены жившие при крепости Святого Креста кабардинцы, окочены, новокрещены, армяне, грузины, дагестанцы, восточные тезики, а также бывшие терские городовые казаки. Все они стали называться терско-кизлярскими казаками и  из них было создано Терско-кизлярское казачье войско [18, с. 63]. Командование над нерегулярными частями войск получил кабардинский князь Эльмурза Черкасский, брат Александра Черкасского (Бековича), погибшего в Хиве. Под его началом оказался небольшой по численности, но сложный по этноконфессиональному и социальному составу, отряд, включавший в себя и казаков. Это достаточно редкий случай для России XVIII в., когда мусульманин получил власть над христианами [10, с. 166].

Дальнейший процесс завоевания и освоения территории Северного Кавказа связан со строительством крепости Моздок (1763 г.) и основанием в 1777–1780  гг. Азово-Моздокской укрепленной линии, которая соединила сплошной цепью все русские крепости от Черного до Каспийского морей. Укрепленная линия отрезала от Северного Кавказа часть обрабатываемых горцами земель и обширные пастбищные просторы. Вдоль линии стали появляться новые казачьи станицы. В  воспоминаниях русских офицеров, участников Кавказской войны, Кавказская линия именовалась «землей» и  описывалась ими как приграничная с горцами территория с  российскими крепостями, укрепленными казачьими станицами [19, с.  229–234]. Кавказская укрепленная линия изначально рассматривалась в качестве модели обустройства или освоения нового пространства, которому суждено было стать частью Российской империи [20, с.  51].

На фронтирной линии северокавказские владельцы присягали на верность царю и там же находились аманаты-заложники в качестве гаранта соблюдения верноподданнических обязательств русскому царю. Аманатов русские власти держали в Астрахани, Терках, крепости Святого Креста, Дербенте, Кизляре, Моздоке и крепостях Кавказской линии. В отношении аманатов взгляды центральной власти и местных политических элит существенно различались. Российские правящие круги или представители региональной власти – воеводы – видели в аманатах знак безусловного и исключительного подчинения самодержавию. Воспитав их в духе русской культуры и этикета, российская военная администрация рассчитывала на их устойчивую пророссийскую ориентацию. Для местных правящих элит институт аманатства являлся неприятным, но необходимым актом, сопутствующим договору с царским правительством о военном союзе, взаимном ненападении или покровительстве.

Судьбы разных аманатов складывались по-разному. Часто малолетние дети, будучи в аманатах, умирали от непривычных условий их содержания. В случае, если после смерти аманата, местный владетель не предоставлял нового, российские власти захватывали членов из числа влиятельных общинников или правящего дома. Такое правило было предписано кавказской администрации Коллегией иностранных дел от 1754 г. [21, с. 163]. Рейды, организуемые с целью захвата новых заложников, временами превращались в грабительские набеги, мало чем отличающиеся от нападений горцев на русские поселения. Тяжелые условия содержания аманатов вынуждали местных владетелей довольно часто обращаться к царской администрации с просьбой обменивать их на новых аманатов. О тяжелом положении аманатов и тяжелых условиях их содержания свидетельствовал А. С. Пушкин, который совершил путешествие на Кавказ в 1829 г., в вышедшем позднее произведении «Путешествие в Арзрум»: «В  крепости (Владикавказ) видел я черкесских аманатов, резвых и красивых мальчиков. Они поминутно проказят и бегают из крепости. Их держат в жалком положении. Они ходят в лохмотьях, полунагие и в отвратительной нечистоте. На иных видел я деревянные колодки. Вероятно, что аманаты, выпущенные на волю, не жалеют о своем пребывании во Владикавказе» [22]. За нарушение условий достигнутых договоренностей с кавказскими владетелями аманаты подвергались наказаниям и другим мерам карательного характера. Заложников из российских крепостей не выпускали.

Северокавказский фронтир был местом постоянных нападений войск иранских шахов, османо-крымских отрядов и горцев, таким же образом совершались набеги казачьих отрядов на земли горцев.

В 1651 г. шах Аббас II организовал поход объединенных шахских, ширванских и  дагестанских отрядов под Сунженский городок с целью вытеснения русских войск и утверждения своего господства на Северном Кавказе [23, с. 181–184]. Участие дагестанских отрядов в походе объяснялось значительным влиянием иранских правителей на дагестанских владетелей, часть из которых оказались у власти при поддержке иранской администрации. Поход окончился для организаторов безуспешно, обострив на некоторое время российско-иранские отношения.

Терский городок, крепость Святого Креста и казачьи станицы неоднократно подвергались нападениям горцев. В начале 1725 г. недовольный действиями российских властей дагестанский владетель шамхал Тарковский Адиль-Гирей организовал поход против казачьих городков на Сулаке. В ответ осенью 1725 – весной 1726 гг. состоялись карательные экспедиции российских войск под командованием генерал-майора Г.С.  Кропотова на владения шамхала Тарковского, приведшие к разорению и сожжению двух десятков аулов, уничтожению посевов, угону больших отар скота3. 21 мая 1726 г. шамхал Адиль-Гирей был пленен4 и отправлен в Архангелогородскую губернию, где и скончался.

Строительство Моздока и Кавказской укрепленной линии вызвало недовольство и  вооруженные выступления кабардинцев. Кабардинские князья неоднократно просили снести крепости. Получив отказ, в 1779 г. они попытались захватить и уничтожить их, но потерпели поражение. Им пришлось смириться с функционированием Кавказской линии, заплатить большую контрибуцию и дать новую присягу на верность российскому престолу [10, с. 560].

Еще одной особенностью российского фронтира на Кавказе было то, что он был не единственным в пространстве Кавказского региона, параллельно на юге и юго-западе региона существовали фронтиры мусульманского мира – шахского Ирана и Турции. Подобное не наблюдается ни в одном из других российских фронтиров. А.Т. Урушадзе данное явление обозначает термином «полифронтирность» [4].

Мусульманские фронтиры на Кавказе формировались немногим раньше российского, еще в начале XVI в. Ширван и южная часть Дагестана были заняты ­персидскими (сефевидскими) войсками, Дербент превратился в северный форпост империи Сефевидов на Восточном Кавказе, куда было переселено из различных областей Персии огромное количество тюркоязычных шиитских племен. С приходом к власти в  Турции султана Мурада III (1574–1595) активизировалась внешняя политика страны в  направлении Кавказа. В 1578 г. султан Мурад III предпринял попытку завоевать страны Восточного Закавказья, его армия заняла южную часть Азербайджана, Армению и Грузию. На Восточном Кавказе турки завоевали Шеки, Шемаху, Баку, Шабран, Дербент [24, с. 278]. Примерно в это же время народы Западного Кавказа подпадают под частичную зависимость от Османской империи.

В начале XVII в. шах Аббас I (1588–1629) начал активно готовиться к войне с Турцией с целью реванша. Ему удалось отвоевать многие занятые ранее турками земли на Кавказе. Район Дербента вновь стал северным пограничным рубежом Сефевидов на Северном Кавказе. Влияние Персии в Дербенте наиболее ощутимо проявлялось в  архитектуре, этноконфессиональном составе населения, духовной культуре. Численность персидских колонистов в Дербенте с каждым годом росло, поскольку колонизация была одним из методов утверждения сефевидского влияния в регионе. Под началом персидской администрации город оставался вплоть до начала XVIII в., когда в результате антииранских восстаний в регионе власть Сефевидов была свергнута.

Геополитическая ситуация в Кавказско-Каспийском регионе кардинально изменилась после Персидского похода Петра I. Петровская Россия закрепила за собой узкую полосу прикаспийских областей и, самое главное, не допустила турок к берегам Каспийского моря, что изначально и планировалось российской дипломатией. В  результате противостояния Российской империи и Турции на Восточном Закавказье установилась российско-турецкая граница, разделившая местные народы и общества без учета исторически сложившихся традиций ведения хозяйства и социокультурных контактов. Новая пограничная линия послужила своего рода «барьером» между народами региона, связанными между собой тесными этнокультурными и экономическими контактами, расколола исторически формировавшиеся вместе кавказские и  персидские общества. Местные пограничные сообщества и их элиты волею судьбы оказались втянуты в непростые российско-турецкие отношения. Подобное деление кавказских территорий привело к затяжной конфликтной ситуации в пограничной зоне, к сложной и изменчивой пограничной жизни [25, с. 94–109].

Однако геополитический успех России был недолгим, к середине 30-х гг. XVIII в. империя вынуждена была отодвинуть свои границы в район Терека на севере Дагестана. Во второй половине 30-х – первой половине 40-х гг. XVIII в. при Надир-шахе господство Персии на Восточном Кавказе номинально восстановилось, а с 1747 г. после его смерти регион обрел независимость. На рубеже XVIII–XIX вв. Персия вновь предъявляла свои права на Кавказ, в фирманах персидских шахов Кизляр и Моздок упоминаются как пограничные пункты Персии [26, с. 807]. Победа России в русско-­иранской войне 1804–1813 гг. привела к отказу Персией от своих притязаний на Южный и Восточный Кавказ, и признанию всего региона за Российской империей.

На вторую половину XVIII – первую четверть XIX в. приходится активизация турецкой политики на Западном Кавказе, вызванная продвижением Российской империи в  Приазовье и на Кавказе. Турция укрепляла свои позиции в регионе посредством своих ставленников в Абхазском княжестве, а также комендантов крепостей Анапа и  Суджук, что стало фактором углубления связей с регионом. Несмотря на ­проводимые меры, турки потерпели крупное поражение в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., после которого завершился более чем 300-летний период влияния Турции на Западном Кавказе [27, с. 28].

Успех российской политики на Северном Кавказе М. Ходорковский объясняет тем, что в отличие от персов, которые периодически посылали карательные отряды в регион, чтобы утвердить свое недолговечное господство, и в отличие от турок, чьи случайные военные кампании имели целью не более чем обеспечение притока дани и  рабов в Крым и Стамбул, Россия систематически колонизировала регион, размещая войска в многочисленных укреплениях и крепостях, отправляя военных чиновников, купцов и священников во вновь построенные города, и поощряя переселенцев оседать на земле и обрабатывать ее [28, р. 430].

Район северокавказского фронтира, особенно в первой половине XIX в., служил местом для ссылки преступников, неугодных лиц. Еще в первой трети XVIII в. Дербентский гарнизон служил своего рода «теплой Сибирью» – местом ссылки за разного рода провинности военнослужащих российской армии. На Кавказ военные суды отправляли «для обращения в персицкие полки» сроком от пяти до десяти лет за побег со службы, кражи «казенных мяс» и другого имущества, «блуд» и насилие, пьянство [29, с. 180]. И в XIX в. Дербент становился местом ссылки неугодных российским властям лиц. Посетивший в середине XIX в. Дербент член Британского Королевского географического общества Джон Ашер отмечал, что в городе уже два года как находится Михелевский, отправленный в ссылку из Петербурга за написание антиправительственных памфлетов [30, р. 200].

Ссылке на Кавказ подверглись 77 человек – участников декабристского движения, которые, пополнив ряды солдат и офицеров царской армии, принимали участие в  борьбе против горцев. Помимо непосредственного участия в военных действиях, строительстве крепостей и прокладке дорог, ссыльные декабристы исполняли различного рода поручения: составляли статистические описания, занимались картографией, участвовали в обустройстве завоеванных территорий [31].

В ссылку на Кавказ также отправлялись польские пленные, участники наполеоновских войн против России, и участники восстания 1830–1831 гг. в Польше. Всего до  середины XIX в. на Кавказ было выслано до 50 тыс. поляков, которых определяли в арестантские роты и крепости, где они впоследствии трудились на строительстве военных и гражданских объектов, служили в царских войсках, участвовали в Кавказской войне [32, с. 25, 36-37, 42.].

Выделенные особенности российского фронтира на Северном Кавказе – международные, политические, экономические, социальные, отличают его от подобных явлений на других географических рубежах Российского государства и делают его во  многом оригинальным. На протяжении разных периодов развития северокавказского фронтира роль и значимость отмеченных особенностей проявлялась по-разному: в  какие-то периоды роль одних признаков доминировала, в какие-то периоды – других. В 60-е гг. XIX в. с окончанием Кавказской войны и окончательным покорением империей горцев произошло «закрытие» российского фронтира на Северном Кавказе, и особенности фронтира перестали функционировать. Выделенные нами особенности северокавказского фронтира не являются исчерпывающими, они могут быть расширены при дальнейшей разработке проблемы.

Благодарность: Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 23-28-01106, https://rscf.ru/project/23-28-01106/

­­­Acknowledgement. The study was carried with the financial support of the Russian Science Foundation, project No. № 23-28-01106, https://rscf.ru/project/23-28-01106/

Шарафутдин Арифович Магарамов

Автор, ответственный за переписку.
Email: sharafutdin@list.ru
ORCID iD: 0000-0001-8705-6143
https://ihaednc.academia.edu/%D0%A8%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%84%D1%83%D1%82%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D0%9C%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2

Россия

Звание, должность: кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела древней и средневековой истории Дагестана  

Научные интересы: история, национальная политика России на Кавказе, Дагестан, история Дербента, кавказский фронтир, каспийская мореплавание и торговля. 

Просмотры

Аннотация - 3572

PDF (Russian) - 445

PDF (English) - 340