History, Archeology and Ethnography of the Caucasus

Введение

Первые исследования в рамках истории повседневности в Республике Армения начались с конца 1990-х годов и постепенно стали более активными. Ключевой вехой исследовательских инициатив можно считать проведение в июле 2009 г. в Ереване летней школы молодых историков стран СНГ под эгидой Международной ассоциации Институтов истории стран СНГ. Тематика летней школы – «История повседневности в исследованиях истории стран СНГ» [1, с. 1–141] в среде армянских учёных вызвала большое воодушевление, тем самым стимулировав исследования по данной тематике. Интерес к истории повседневности в армянской историографии связан в основном с советологическими исследованиями. В них более развернуто изучаются различные аспекты повседневности советского периода (1920–1991).

Методология и источники исследований

Несмотря на колоссальный массив исследований по всему миру, вопрос о конкретном объекте истории повседневности и по сей день остаётся предметом дискуссий. Причиной тому является антропологическая направленность этой исторической парадигмы, ставящей в центре человека в многообразных проявлениях его активности. Так как данный подход подразумевает междисциплинарные принципы исследования, этим и затрудняется определение чётких границ предметного поля и методологических основ истории повседневности. На пути преодоления данной проблемы в армянской историографии изучение международного исследовательского опыта является важнейшим направлением научного поиска. Известные исследования в этой области оказали существенное влияние на формирование в  армянской исторической среде базового понимания задач истории повседневности. Предложенные в них теоретические и методологические подходы служат важными ориентирами при выборе исследовательских стратегий. Например, для объяснения междисциплинарного контекста истории повседневности, Г. Жамгарян рассматривает её в связке с социологической теорией [2, с. 121–130]. Такой подход объясняется очевидным суждением, что для понимания «истории повседневности» нужно прежде всего понять «повседневность». Решение данной задачи автор видит в изучении тезисов феноменологической социологической теории, основанной Альфредом Шюцем, Питером Бергером и Томасом Лукманом, где повседневность выступает как универсальный феномен социальной реальности [3; 4]. Большое влияние на армянские исследования оказали также работы Альфа Людке, Карло Гинзбурга и Шейлы Фицпатрик. Идеи о новых подходах изучения повседневности нацисткой Германии, описанные А. Людке, по сути являются практическим руководством изучения воздействия тоталитарных режимов на социальное сознание и повседневную жизнь обычных людей [5]. К. Гинзбург, известный как один из основоположников микроисторического анализа, в своих исследованиях демонстрирует своеобразную технику работы с судебными материалами, тем самым обозначая их ценность как исторических источников [6; 7; 8]. Ш. Фицпатрик исследует социальную действительность России 1930-х годов в свете применяемых повседневных стратегий выживания обычными советскими людьми [9; 10].

Так как Армения была частью советского пространства, при более предметном изучении единых, характерных для советского общества социальных практик, особую важность представляет богатый опыт российской историографии. В этой связи стоит упомянуть некоторые работы российских исследователей – Игоря Орлова, Елены Зубковой, Натальи Лебиной, Олега Лейбовича. В объемной монографии И. Орлова представлена не только историография проблемы повседневности, но и описаны различные подходы изучения бытовых и социальных институтов советского общества [11]. Е. Зубкова, обращаясь к послевоенной эпохе в контексте перехода от войны к миру, исследует важные изменения социальных настроений и взаимоотношения общества и советской власти в новых реалиях [12]. Широко известен подход изучения советской повседневности в контексте дихотомии нормы-аномалии, предложенный Н. Лебиной [13]. О. Лейбович вместе с А. Казанковым расширяют понимание повседневности, рассматривая его как методологический концепт изучения разных периодов советской истории [14, с. 82–88; 15, с. 74–84].

Многоаспектность предметного поля истории повседневности требует комплексного подхода при выборе соответствующей источниковой базы и при оценке релевантности и эвристического ­потенциала каждого типа используемых источников. Традиционными для истории повседневности считаются источники личного происхождения (дневники, мемуары, письма). Однако исследователи часто указывают на трудности их анализа. А. Курьянович, например, утверждает, что некоторая часть этих источников «в силу своей малочисленности и распылённости в архивах является недоступной для исследования» [16, с. 44–49]. Стоит добавить, что и при доступности таких источников иногда их  фрагментарность и недостаточная информативность затрудняет реконструкцию повседневной жизни и  понимание исторического контекста. Поэтому глубокий анализ предполагает привлечение разнообразных источников, не всегда однородных, но соответствующих единому пониманию релевантности. К  таким источникам возможно применить методологический подход, описанный российским исследователем Натальей Пушкаревой – «диалог с источником». Как утверждает Пушкарёва, для анализа повседневности характерно иное вчитывание в текст источника, с попыткой проникнуть в его внутренние смыслы, с учётом «недоговоренного и случайно прорвавшегося, в связи, казалось бы, с  самым обыденным, профанным, незаметным» [17, с. 12–13].

Подход «диалог с источником» расширяет понимание источников повседневности, так как фокусируется не на их принадлежности конкретному типу, а на способности передавать внутренние мотивы человеческой деятельности и описывать социальный опыт индивидов. В армянских исследованиях данный методологический подход широко применяется при работе с источниками, иллюстрирующими взаимоотношения общества с властью. К данной категории источников относятся письма во власть с прошениями, жалобами или доносами. По этим документам изучены социальные реалии времён политических репрессий 1930-х годов и Великой Отечественной войны. Письма во власть наряду с официальными документами являются ценными источниками также при исследовании неформальных экономических отношений [18, с. 227–239].

Изучение различных форм социальных девиаций опирается на специфический тип источников – судебные материалы. На их основе можно проанализировать не только правовые, но и социально-психологические аспекты различных правонарушений. По этим документам можно, например, проанализировать коллизии между традиционным мышлением и коммунистической идеологией. Так, на основе большого массива следственно судебных материалов двух послевоенных десятилетий были изучены факты бытового насилия. Количественный и качественный контент-анализ этих документов показал, что особенно в сельских областях большинство случаев насилия над детьми и женщинами было обусловлено превалирующими в армянском обществе патриархальными представлениями о социальном доминировании мужчин и неэффективностью не только государственно-правовых, но и идеологических механизмов воздействия на данные правонарушения [19, с. 210–219].

В армянских исследованиях активно практикуются также методы устной истории. Этнографами и  историками проводятся интервью с представителями разных социальных групп армянского общества. Обсуждаемые в этих интервью вопросы охватывают различные стороны социальной жизни: сталинские репрессии, социальные девиации, повседневность репатриантов, национальное мышление и  так далее [20; 21]. В изучении советского прошлого метод устной истории весьма востребован, так как данные получаются непосредственно от носителя информации, а именно, от исторического актора. Этим, как отмечает П. Томпсон, устная история способна «при фиксации исторического знания – будь то книги, музеи, радиопередачи или фильмы – вернуть людям, делавшим и переживавшим историю, центральное место в ней, давая им возможность заговорить в полный голос» [22, с. 15]. Воспоминания интервьюера сопровождаются живыми эмоциями, личными интерпретациями тех или иных событий с ценными к ним комментариями. Их эмоциональная вовлеченность в собственный рассказ создаёт эффект присутствия духа исторической эпохи, иногда недоступный при анализе других источников.

Нужно отметить, что если для этнографов устные источники являются первичными, то историками они в большинстве случаев используются как вторичные источники, которые по возможности подтверждены другим фактологическим материалом. Это связано с уязвимостью интервью в плане их объективности. Так как свидетельства часто строятся на эмоциональных оценках, при этом одно и тоже событие может быть представлено по-разному в зависимости от личных убеждений интервьюеров, то в данном случае говорить о достоверности получаемой информации нужно с оговорками. Добавим, что материалы устной истории используются после применения к ним особых методик обработки, благодаря которым устные свидетельства образуются в исторический источник. Данные техники армянскими историками также осваиваются.

Тематические направления

Армянские исследования советской повседневности охватывают широкий спектр тем. Они рассматриваются в общем контексте, который особенно привлекает внимание специалистов, а именно в контексте социальных механизмов адаптации общества к советским реалиям. В этой связи довольно обширно освещены проблемы социальной жизни, касающиеся повседневности различных социальных групп общества (партийцев, интеллигенции, духовенства, крестьян, армян-переселенцев, армян-репатриантов и др.). Рассмотрены проблемы взаимоотношений индивид–общество–государство, а также взаимодействий национальной и советской культуры. Отдельные публикации посвящены воздействиям ключевых социально-политических сдвигов на повседневную жизнь граждан (социально-экономические преобразования, политические репрессии, Великая Отечественная война, этап национального пробуждения, времена «застоя», перестройки и т.д.). В других исследованиях освещаются проблемы, связанные с теневыми сторонами советской жизни (злоупотребление служебным положением, взяточничество, коррупция, социальные девиации и т.д.).

Важным аспектом исследования повседневной жизни является изучение идеологических установок государственно-партийного мышления и их трансформаций в общественном сознании. К  данной проблеме обратился Г. Жамгарян, который в своей статье с одной стороны представляет основные идеологические тезисы, по которым определялись требования к моральному и гражданскому облику советского гражданина, с другой стороны анализирует воздействия данных тезисов на индивидуальное и коллективное мышление. В исследовании рассматриваются идеологические требования к моральному облику коммуниста в 1920–1930-х годах и их проявления в поведении партийных работников низшего звена [23, с. 81–88]. Здесь показано, как под идеологическим натиском модель «советской семьи» в семьях армянских коммунистов меняла традиционные представления о личном пространстве, приватном и публичном, о гендерных и социальных ролях, и  как идеологические вмешательства порой приводили к противоречиям между традиционными и партийными ценностями. В публикациях А. Сукиасяна, Г. Казаряна и Г. Жамгаряна обсуждаются также адаптивные социальные практики армянского духовенства в условиях религиозной политики советских властей, которая в разные периоды варьировалась от репрессивного характера к более терпимому [24, с. 83–107; 25, p. 107–114].

В армянской историографии широко освещена также повседневная жизнь армянских переселенцев и репатриантов. В этой связи К. Хачатряном и Г. Жамгаряном выявлено достаточно много интересных особенностей неоднозначных взаимоотношений местного населения и переселенцев, перебравшихся в 1920-х годах из разных стран в Советскую Армению [26, с. 109–115]. Впервые наглядно показано, что интеграция переселенцев в советское армянское общество, в силу различий их духовных, социальных и политических ценностей, была комплексным и противоречивым процессом, сопровождавшимся значительными адаптационными трудностями. Данная проблема освещена также в исследованиях, касающихся «Большой репатриации» армян 1946–1948 годов. Рассмотрены проблемы расселения репатриантов, сложностей их интеграции в советское общество, вызванных противоречиями, а порой и конфликтами в взаимоотношениях с властями и коренным населением. Освещены вопросы, касающиеся привнесения репатриантами изменений в повседневную жизнь советских армян, выраженных в чуждых для советского общества традициях и бытовых новшествах. Например, в Армении кофе в  обиход ввели именно репатрианты, после чего этот напиток стал популярен особенно среди интеллигенции [27, с. 186–195; 28, с. 445–484]. А. Степаняном, К. Хачатряном и Г. Казаряном изучены также вопросы пассивного противостояния репатриантами советской системе, выражавшегося иногда незаконными групповыми пересечениями советско-турецкой и советско-иранской границ по политическим, социально-бытовым и морально-психологическим причинам [29, с. 82–268; 30, с. 120–131; 31, с.  67–89; 32, с. 151–162].

Данные исследования дают возможность в корне пересмотреть утвердившиеся в историографии представления о социальной солидарности армянского советского общества. Они дают также возможность исследовать советскую повседневность в контексте взаимодействий национальной и советской культур. Данный феномен проявлялся не только культурной интеграцией, но и культурным конфликтом. В качестве примера культурной интеграции можно привести успешное внедрение советских ­
праздников в армянский быт. Объектом исследования Г. Казарян по данной тематике стали ­государственные праздники и парады, которые рассматриваются не только как важнейший идеологический инструмент для продвижения в массовое сознание идей социалистического единства, но и как повод всенародной радости, как элемент повседневной жизни, тепло принимаемый населением [33, с.  159–173; 34, с.  174–197].

Проблема культурных конфликтов фигурирует в исследованиях разных контекстов повседневной жизни. В них анализируются вопросы продвижения в массовое сознание концепта советской культуры, её противоречий с культурными традициями армянского общества, а также критика негативных сторон советской жизни в антисоветской художественной литературе. В контексте изучения средств идеологического воспитания отдельные исследования посвящены школьным будням, воспитательному процессу и борьбы с неграмотностью [35, с. 186–198; 36; 37, с. 61–78].

Политический контекст социально-адаптивных практик можно рассмотреть через призму взаимоотношений государства и общества, сложные механизмы которых особенно ярко проявляются в периоды социально-политической напряжённости. Индивидуальные и коллективные поведенческие практики обычных людей, особенно те, что направлены на самосохранение в сложных политических ситуациях, выступают под общим названием «стратегии выживания». Г. Жамгарян данный феномен рассмотрел в контексте трансформаций морально-психологического климата, которые произошли в  армянском обществе в годы сталинских репрессий. В те суровые дни одной из стратегий выживания была практика доносов. Доносами люди не только пытались огородить себя от политических преследований, но и, воспользовавшись общей нездоровой обстановкой, извлечь практические выгоды [38, с. 83–131].

Серьёзным испытанием для армянского общества были тяжёлые социально-экономические условия времён Великой Отечественной войны. Н. Овсепяном и А. Сукиасяном повседневность военного времени показана в контексте суровых условий жизни и труда сельского населения. В их работах освещены вопросы, касающиеся проблем мобилизации, трудностей организации школьного образования, отношения населения к демобилизованным, а также распространённым в армянском обществе убеждениям о всеобщем патриотическом долге, о важности самопожертвования во имя победы и так далее. Одной из распространённых форм стратегий выживания в те годы были письма в высшие инстанции власти с жалобами и доносами на противоправные действия некоторых местных чиновников [39, с. 42–53; 40, с. 222–233; 41, с. 7–19].

Следующее тематическое направление относится к социальным отклонениям, таким как злоупотребления служебным положением, хищения государственного имущества, неравномерное распределение материальных благ, алкоголизм, хулиганство и так далее. В соответствующих исследованиях они рассматриваются не только с правовой, но и социальной точки зрения, как формы адаптации к  неустойчивым и сложным экономическим условиям 1950-80-х годов. Кроме эффективности борьбы властных структур с этими явлениями, в своих исследованиях Л. Манукян, Г. Казарян и А. Сукиасян анализируют и местные специфики их проявления [42, с. 93–116; 43, с.  132–142; 44, с. 143–156].

Повседневная жизнь Советской Армении в условиях новых политических реалий СССР послевоенных лет, в частности критики культа личности и последующих политических и социальных преобразований, также стали объектом исследований. В соответствующей работе Г. Жамгаряна упор сделан на изучение изменений общественного сознания в свете наступления относительных свобод времен «хрущёвской оттепели». В Армении они дали новый толчок развитию национальных идей, которые в  исследованиях рассматриваются в контексте их распространения и влияния на подъем национального сознания 1960-х годов [45, с. 143–161].

Армянскими историками изучены также новые реалии периода перестройки. В исследовании Г.  Жамгаряна и А. Сукиасяна, на основе материалов журнала «Работница Армении», отказ от аскетизма в перестроечный период трактуется как адаптивная стратегия выживания, отражающая смену ценностей и стремление населения к приспособлению к новым социально-экономическим реалиям [46, p. 107–121].

Заключение

Таким образом, армянская историография советской повседневности сосредоточена преимущественно на практиках выживания в условиях идеологического и политического контроля советской системы. В то же время такие аспекты, как быт, досуг и поведенческие нормы, остаются сравнительно менее разработанными. Подобный тематический уклон отражает этап становления исследовательской традиции, указывая при этом на перспективы расширения аналитических рамок. Актуальным остаётся и вопрос интеграции международного исследовательского опыта в армянские проекты по изучению истории советской повседневности.

Gagik A. Zhamharyan

Author for correspondence.
Email: zhamharyangagik@yahoo.com
ORCID iD: 0009-0000-1902-5388

Armenia, M. Baghramyan 24/4, Yerevan, Armenia. National Academy of Sciences, Institute of History Tel. (+374 10) 529263

Cand. Sci., Researcher

Karen H. Khachatryan

Email: karkhach@yahoo.com
ORCID iD: 0009-0001-2895-4143
Scopus Author ID: 58519780500
https://goo.su/xvi5Uyp

Armenia, M. Baghramyan 24/4, Yerevan, Armenia. National Academy of Sciences, Institute of History Tel. (+374 10) 529263

Dr. Sci., Deputy Director, Professor

Hamo K. Sukiasyan

Email: hamosukiasyan@gmail.com
ORCID iD: 0009-0009-3062-2285

Armenia, M. Baghramyan 24/4, Yerevan, Armenia. National Academy of Sciences, Institute of History Tel. (+374 10) 529263

Cand. Sci., Senior Researcher, Assoc. Professor

Supplementary files

There are no supplementary files to display.

Views

Abstract - 2619

PDF (Russian) - 151