History, Archeology and Ethnography of the Caucasus

На территории Дагестана и Восточной Чечни исследовано значительное число памятников среднего и позднего бронзового века, характеризующих самобытные культуры Северо-Восточного Кавказа. Ряд проблем, связанных с их изучением, остаются дискуссионными. В частности, вопросы этнокультурного осмысления памятников Дагестана и Чечни, а также интерпретация материалов из памятников заключительного периода каякентско-хорочоевской культуры.

У исследователей бронзового века отсутствуют единые подходы и точки зрения по проблемам, связанным с характеристикой и осмыслением материалов заключительного периода каякентско-хорочоевской культуры, определением их исторического места и хронологии. Часть археологов, занимавшихся бронзовым веком Дагестана и Чечни (В.И Канивец, В.Г. Котович, В.М. Котович, О.М. Давудов), полагали, что заключительный период каякентско-хорочоевской культуры характеризуется самостоятельным периодом развития культуры бронзового века Дагестана и Чечни, или особый период культурно-исторического развития прадагестано-нахского или прадагестанского этнического массива. Ряд археологов, и они в большинстве (Е.И. Крупнов, В.И. Марковин, М.Г. Гаджиев, М.Х. Ошаев, Г.Д. Атаев, Р.Г. Магомедов, С.Б. Бурков, А.Л. Будайчиев и др.), рассматривают материалы поздних памятников каякентско-хорочоевской культуры как памятники ее позднего периода, генетически связанные с материалами более ранних периодов культуры. Они выступают против характеристики поздних памятников культуры как самостоятельного периода, который не имеет отношения к более ранним памятникам данной культуры.

Исследования новых памятников каякентско-хорочоевской культуры дали вещественный материал, позволяющий утверждать о том, что взгляды В.Г. Котовича и других не соответствуют действительному положению вещей, что ряд их заключений неверен. Это касается как мнения об исчезновении различных форм керамики и многих видов украшений из бронзы, так и суждения о полном отсутствии различных видов украшений из сурьмы в материалах заключительного этапа КХК. Приведенные данные позволяют считать неправильным выделение самостоятельного талгинского этапа и вычленения его из числа более ранних памятников КХК. Последнее дает возможность считать более верной точку зрения Е.И. Крупнова, В.И. Марковина, М.Г. Гаджиева и др. о том, что Талгинский могильник и близкие к нему памятники неразрывно связаны с более ранними памятниками КХК. В статье также рассматриваются вопросы периодизации и хронологии памятников.

Монографическому исследованию каякентско-хорочоевской культуры посвящены труды В.И. Марковина и В.Г. Котовича. Они обосновали ее преемственную связь на основе изучения погребального инвентаря и выявили большую близость к культуре начального периода среднего бронзового века Дагестана и Чечни и КХК [1, с. 56–59; 2, с. 51–52].

КХК по элементам материальной культуры генетически связывается с культурой предшествующего гинчинско-гатынкалинского этапа, и это привело В.Г. Котовича к осмыслению ее как культуры среднего бронзового века. Он датировал КХК концом эпохи средней бронзы или XV–ХIV вв. до н.э., а памятники талгинского типа –ранним периодом позднего бронзового века или XIV–XIII вв. до н.э., и его считал отдельным самостоятельным этапом (не входящим в КХК) в культурно-историческом развитии местного этнического массива [1, с. 69]. Признавая в целом тезис об удревнении культуры правильным, представляется, что необходимо более конкретно и подробнее представить поэтапную хронологию памятников КХК. Как и во всякой культуре, памятники указанной культуры должны подразделяться на ранние и поздние, чего нет в отмеченной работе В.Г. Котовича. С другой стороны, представляется неправомерным рассмотрение КХК не в качестве отдельной культуры бронзового века, а как «этапа в развитии местного этнического массива» [1, с. 68]. На наш взгляд, такой подход к КХК следует признать неправильным. Своё несогласие с датировками В.Г. Котовича высказал С.Н. Кореневский, который на основе изучения данных спектрального анализа металлических изделий Гинчинского могильника выделил ранние и поздние комплексы [3, с. 37–45; 4, с. 5–15]. Раннюю фазу С.Н. Кореневский относит к эпохе средней бронзы (первая пол. II тыс. до н.э.), а позднюю – к переходному периоду от средней бронзы к поздней (третья четверть II тыс. до н.э.) [4, с. 8–15]. Он также категорически против отнесения КХК к эпохе средней бронзы, потому что «молодую фазу могильника Гинчи, откуда … происходят булавки» с полукруглой головкой и солярной орнаментацией, которые В.Г. Котович приводил как аналогии фрагментам таких же украшений КХК, правильнее относить к переходному периоду от средней бронзы к поздней [4, с. 14]. Правда, переходный период С.Н. Кореневский датирует третьей четвертью II тыс. до н.э. Указанные С.Н. Кореневским булавки на самом деле являются подвесками, которые ­обнаружены в ряде памятников Северо-Восточного Кавказа конца средней и начала эпохи поздней бронзы. Они были обнаружены в Чиркейском могильнике (погребение 3, курган 1а, группа 3) [5, с. 148–151, рис. 6,9], в Бельтинском [6, с. 179, 377, рис. 136, 388], в погребении 1 могильника Талги [7, с. 126, 128,рис. 53, 6], в Маджалисе [8,с. 72, 146; 2,с. 69, рис. 27, 18;1, с. 61, рис. 8, 103], в Тарнаире [9,с.  122,рис. 51,3;1, с. 61, рис. 8, 102], в могильнике Каякент [8,с.72; 2, с. 69, рис. 30, 1; 1, с. 61, рис. 8, 104], могильнике Тахиркала [10,с. 58. Табл. V, 12], Янгикентском могильнике [11,с. 152, 159, рис 3, 24–25], а также в подкурганном склепе № 7 Ирганайского могильника I [5, с. 148–151, рис. 6, 9].

Две золотые подвески, аналогичные вышеуказанным, происходят из могильника Кафыр-Кумух, одна бронзовая – из Кадара. Раньше их считали булавками [2, с. 69; 12, с. 139–144; 1, с. 61]. Но выявление целых находок таких подвесок свидетельствует о правоте А.П. Круглова, который интерпретировал их  как секировидные подвески [8, с. 72].

Как видно, С.Н. Кореневский против отнесения КХК к эпохе средней бронзы и даты XV–XIV вв. до  н.э., предложенной В.Г. Котовичем. Совершенно правомерным представляется выделение переходного периода от средней бронзы к поздней, однако омоложения им дат КХК представляется нам ошибочным.

О.М. Давудов полностью поддержал точку зрения В.Г. Котовича и в своих работах [13, с. 55–61; 14, с.  48–52; 15, с. 94–95] считал памятники «талгинского» типа самостоятельным периодом развития культуры бронзового века, не связанного с КХК. Другой точки зрения придерживался М.Г. Гаджиев, характеризовавший памятники «талгинского» типа как относящиеся к заключительному периоду КХК.

В.И. Марковин не поддержал мнение В.Г. Котовича о нарушении на «талгинском» этапе преемственности в развитии керамики. Он писал: «Мы бы продлили эту «линию» и к более позднему времени, так как «разрыв», не столь уж сильно ощутим. Но в данном случае важен сам факт преемственной связи с более древним периодом… Представляется, что данный этап неотделим от предшествующего времени. В недрах его происходит затухание ярких черт культуры. Крупнолопастные подвески исчезают, огрубляются волюты булавок, обмазка на керамике приобретает декоративный характер» [16, с. 351–352]. В.И. Марковин, как видим, против того, чтобы памятники талгинского типа рассматривались не как поздний этап в развитии КХК, которые В.Г. Котович считал отдельным самостоятельным этапом в развитии местного этнического массива. Но, с другой стороны, он также ошибочно полагал, что в это время почти исчезают крупнолопастные подвески и был неправ, когда отмечал, что огрубляются волюты булавок. Как выяснилось в ходе дальнейших исследований, это были секировидные подвески, а не булавки.

Выводы В.Г. Котовича не находят подтверждение в выявленных за последние 50 лет материалах археологических раскопок. В могильнике Тахиркала найдено три целых и три сосуда в обломках керамики 1-го типа и пять 2-го типа (рис. 2, 11, 14, 15) [10, с. 53–54, табл. IV, 1,2,4]. В ящике у с. Нижний Дженгутай найдено четыре сосуда 1-го типа и одна плошка-миска (7-го типа по В.И. Марковину) (рис. 3, 1–5) [13, с. 55, рис. 5, 1–5]. В ящике из Янгикента выявлено четыре сосуда 1-го типа и одна плошка-миска (7-го типа по В.И. Марковину) (рис. 4, 27–31) [11, с. 149, рис. 2, 1–4]. В ящике могильника Канабур-ауз встречена керамика 1-го типа в пяти экземплярах (рис. 5, 30–34) [17, с. 84, рис. 6, 1–5].

В.Г. Котович указывал, что баночные сосуды на позднем этапе КХК являлись руководящим типом керамики. В памятниках позднего периода КХК найденный инвентарь не подтверждает его выводы. В  Янгикентском ящике баночные сосуды отсутствовали. В ящике из Нижнего Дженгутая открыто четыре сосуда 1-го типа и одна плошка. В могильнике Тахиркала выявлено шесть сосудов 1-го типа, семь 2-го и пять баночных. В каменном ящике могильника Канабур-ауз обнаружено пять сосудов 1-го типа [17, с. 84, рис. 6, 1–5]. Сосуды баночного типа не найдены. Следует указать, что сосуды 1-го типа раннее были найдены в могильниках Талги (1 экземпляр) и Кабартыкутан (1 экземпляр) [7, с. 130, рис. 54, 2; 18, с. 161, рис. 3,4].

Отметим, что выводы В.Г. Котовича о керамике поздних памятников КХК нельзя признать правильными, так они не соответствуют действительному положению вещей.

Все это относится также и к выводам В.Г. Котовича об изделиях из металла, в частности из бронзы, о нарушении их развития, среди которых указывались пластинчатые подвески, накосные украшения и др. Пластинчатые височные подвески открыты в могильниках Тахиркала(8 экз.) (рис. 2, 8) [10, с. 58, табл. V, 4], Нижний Дженгутай (3 экз.) (рис. 3, 1, 2) [13, с. 55, рис. 6, 1, 2], Янгикент (4 экз.) (рис. 4, 16–18 [11, с. 151, рис. 3, 16–18], Канабур-ауз (1 экз.) (рис. 5, 17) [17, с. 84, рис. 7, 23], Ачису III (1 экз.) (рис. 6, 3) [19, с. 52, 53, рис. 6,3] и в других. Не прав был В.Г. Котович, указывая на исчезновение полусферических и конусовидных колпачков [1, с. 62], которые выявлены в могильниках Тахиркала (1 экз.) (рис. 2, 9) [10, с. 58, табл. V, 11], Янгикент (6 экз.) (рис. 4, 2–7) [11, с. 151, рис. 3, 2–7], Канабур-ауз (2 экз.) (рис. 5, 15, 16) [17, с. 84, рис. 7, 22] и в других памятниках.

Также противоречит фактическим данным точка зрения В.Г. Котовича об исчезновении накосных трубочек из бронзы, являвшихся украшениями, как головного убора, так и нагрудными украшениями. Об этом свидетельствуют находки подобных украшений, выявленных в Дагестане в последнее время. Они найдены в могильниках Янгикент (6 экземпляров) (рис. 4, 9–14) [11, с. 151, рис. 3, 9–14], Канабур-ауз (1 обломок бронзовой трубочки, 11 целых и 30 крупных и мелких фрагментов прямоугольных гофрированных двойных пластин с отверстиями для тесьмы) (рис. 5, 2 А, 2 Б) [17, с. 84, рис. 7,24, 8, В].

Рассматривая различные виды украшений одежды из памятников талгинского типа, В.Г. Котович подчеркивал полное исчезновение разнообразных сурьмяных украшений одежды [1, с. 87]. С таким заключением также невозможно согласиться, так как разнообразные украшения одежды из сурьмы обнаружены в двух памятниках. Об этом красноречиво свидетельствуют находки сурьмяных украшений в могильнике Тахиркала, где они выявлены в большом разнообразии – удлиненно-цилиндрические бусы (26 экземпляров), мелкие округленные плоские бусы (4 экземпляра), две двуовальные бляшки (2  экземпляра), квадратная массивная пряжка (1 экз.) (рис. 2, 5, 10) [10, с. 58, табл. V, 1, 6].

Как видно заключения В.Г. Котовича об исчезновении сосудов 1-го и 2-го типов, различных украшений из бронзы и сурьмы в памятниках талгинского типа противоречат фактическому положению вещей, что свидетельствует о неправильности его мнения о самостоятельном талгинском этапе, не входящем в КХК. В этом вопросе правы те исследователи, кто рассматривает памятники талгинского типа как отражающие поздний этап развития КХК.

Рассмотрим вопросы, связанные с хронологией памятников талгинского типа. В.И. Марковин в монографии 1969 г. датировал памятники КХК от 1300 гг. до н.э. и до 800 гг. до н.э. Им были выделены три периода в развитии культуры: 1 – 1300–1100 гг. до н.э.; 2 – 1100–900 гг. до н.э.; 3 – позже 900 гг. до н.э. – близкие скифскому времени [2, с. 79–85]. Памятники периода расцвета КХК (классические) В.И.  Марковин датировал ХI–IХ вв. до н.э.

В.Г. Котович в монографии 1982 г. памятники КХК (так называемые «классические» памятники  – Каякентский, Берикейский, Маджалисский, Таркинский и другие могильники в Дагестане, Хорочоевский, Белгатоевский, Даргоевский, Ишхойюртовский и другие могильники в Чечне) датировал XV–XIV  вв. до н.э. и относил к концу эпохи средней бронзы [1, с. 116–117]. Памятники же талгинского типа представляют собой, по мнению В.Г. Котовича, последующий –талгинский – этап в развитии местного этнического массива, в связи с чем они были отнесены им к эпохе поздней бронзы (ПБ-1) и датировались XIV–XIII вв. до н.э. [1, с. 93, 116–117]. Он допускал в будущем удревнение его нижней (булавка в  Маджалисе и ранняя радиокарбонная дата – 1740 + 60 гг. до н.э – кафыркумухской гробницы), и  верхней (в  связи удревнением культур поздней бронзы и раннего железа Северного Кавказа) даты [1, с. 70].

Вначале его поддержали некоторые дагестанские коллеги (М.Г. Гаджиев, О.М. Давудов, В.М. Котович). Большинство же ученых, занимающихся проблемами эпохи средней и поздней бронзы и раннего железа Северного Кавказа, были не согласны с ним, В.И. Марковин, В.Б. Виноградов, В.И. Козенкова настаивали на отнесение КХК к эпохе поздней бронзы, датируя ее концом II тыс. до н.э. и даже началом I тыс. до н.э. Несколько позже у вышеназванных исследователей несколько изменились взгляды в  сторону удревнения хронологии КХК.

В работе 1994 г. В.И. Марковиным была предложена новая хронология и трехэтапная периодизация КХК. 1-й – от 1600 до конца 1500 г. до н.э., когда «появляются отличительные, этнодиференцирующие черты культуры; 2-й – от конца 1500 г. до 1250 г. до н.э, «время расцвета всех характерных черт культуры»; 3-й – от 1250 и почти до 1000 г. до н.э. – талгинский и зандакский этапы, «время заката культуры» [16, с. 351–352]. Последний поздний этап, по мнению В.И. Марковина, неразрывно связан с ранними этапами [16, с. 351–352]. Как видно, эта схема под влиянием разработок В.Г. Котовича, является новым положительным шагом в вопросах хронологии и может служить подспорьем для дальнейших работ в  этой области. Однако следует заметить, что здесь представлены очень длинные хронологические периоды. С другой стороны, вряд ли оправданно говорить о КХК как таковой, на так называемом «зандакском этапе. Но, тем не менее, важен сам по себе факт признания В.И. Марковиным ­хронологической схемы В.Г. Котовича и его тенденции к удревнению КХК.

В целом, можно согласиться с В.И. Марковиным, что талгинский этап неотделим от предшествующего, но вызывает недоумение, что им приведены даты В.Г. Котовича из его ранней работы [20, с.  70–76], а другая более древняя дата – XIV–XIII вв. до н.э. (ПБ-I) в изданной позднее статье В.Г.  Котовича и О.М. Давудова [21, с. 38–54] и в монографии 1982 г. не приводится [1, с. 117]. С другой стороны, В.И.  Марковин прав, когда высказывается против рассмотрения памятников талгинского этапа в  отрыве от «классических» памятников КХК. Он отмечал, что этап, выделенный В.Г. Котовичем, мало отличается от времени В.И. Марковина для всей КХК (с комплексами талгинского типа). «Что же касается аналогий, приводимых им для «этапных памятников», то они кажутся беглыми и не очень прочными (с  одной стороны, Северный Кавказ, с другой – Передний Восток) [16, с. 336].

Здесь следует подчеркнуть, что на самом деле некоторые аналогии, приведенные В.Г. Котовичем, являются беглыми. Но во всяком случае они более обоснованы, чем те, которые приводит В.И. Марковин в двух своих работах, как в работе 1969 г. [2], так и в 1994 г. [16, с. 336], где отсутствуют какие-либо сводные и сравнительные таблицы. В этом отношении работа В.Г. Котовича является более убедительной. Приводя аналогии с Ближнего Востока, В.Г.Котович не делает это прямолинейно и механистично, как это приписывает ему В.И. Марковин, а делает это всего лишь для того, чтобы показать истоки происхождения некоторых категорий материальной культуры КХК. В своей монографии Р.Г. Магомедов несколько удревнил верхние пределы функционирования Гинчинского и Ирганайского могильников, нежели те датировки, которые предлагал в свое время М.Г. Гаджиев. Им предложены верхние даты  – XIV в. до н.э. и XIV–XIII вв. до н. э. соответственно для Гинчинского и Ирганайского могильников, с  чем в принципе можно согласиться [6, с. 172–173]. С другой стороны, мы не можем согласиться с его датами – 3-я четверть II тыс. до н.э. и 4-я четверть II тыс. до н.э. предложенных соответственно для переходного периода от эпохи СБ к ПБ и эпохи поздней бронзы. Хотя следует отметить, что им хорошо и довольно убедительно вслед за М.Г. Гаджиевым показана близость и преемственная связь ранних комплексов КХК и предшествующей ГК [6, с. 175–180].

Материалы из Янгикентского каменного ящика М.С. Гаджиев и А.А. Кудрявцев датировали XIII–XI вв. или XIII–XII вв. до н.э. [11, с.153]. Авторы отмечали, что найденный «кинжал является надежной основой (относительно современного уровня знаний) для определения даты данного комплекса, близких ему «классических» памятников КХК и для последующей разработки хронологии памятников эпохи средней бронзы – начала раннего железа рассматриваемого региона» [11, с. 153]. Все это дало возможность им датировать «клинок и каменный ящик XIII–XI вв. до н.э., возможно уже – XIII–XII вв. до н.э., и отнести к этому времени круг «классических» каякентско-хорочоевских памятников, близких к описанному комплексу, и поддержать традиционную точку зрения на КХК, как культуру позднебронзовой эпохи Северо-Восточного Кавказа» [11, с. 154]. Приведенное мнение М.С. Гаджиева и А.А. Кудрявцева, на наш взгляд не является правильным и объективно отражающим действительное положение вещей, в данном случае, в вопросах хронологии и периодизации памятников КХК. Во-первых, инвентарь каменного ящика из Янгикента неверно относить к кругу «классических» памятников КХК, так как в указанных памятниках совершенно отсутствуют бронзовые клинки кинжалов, аналогичных янгикентскому, т.е. клинки с отверстиями для крепления рукояти. Отмеченные клинки характерны для памятников позднего этапа КХК, т.е. талгинского типа, в то время как для памятников расцвета данной культуры были характерными плоскочерешковые клинки. Во-вторых, не совсем понятна датировка каменного ящика из Янгикента XIII–XI вв. до н.э. и отнесение его к кругу «классических» памятников культуры. Ведь В.И. Марковин в монографии 1969 г. датировал этим временем переходные погребения с признаками памятников начала среднего бронзового века, так и с признаками, характерными для КХК [2, с. 80–81, 85]. «Классические» памятники КХК он датировал 1100 – 900гг. до н.э. [2, с. 81–82, 85]. Но уже в 1994г. он датировал «классические» памятники КХК 1500–1250 гг. до н.э. [16, с. 352]. В-третьих, невозможно согласиться с заключением М.С. Гаджиева и А.А. Кудрявцева, сделанным на основании изучения всего лишь одного каменного ящика и найденного здесь кинжала, о том, что он послужит довольно надежной основой датировки памятников целой культуры. Не представляется правильным отводить длительные хронологические рамки (300 лет) для одного погребения в каменном ящике. Рассматриваемый инвентарь,
в особенности клинок кинжала и др., позволяет определить более узкую датировку комплекса от середины XIV  в. и до конца XII в. до н.э.

О.М. Давудов считает КХК культурой среднего бронзового века, а комплекс из Янгикента относит к  памятникам талгинского типа, т.е. к периоду поздней бронзы. О.М. Давудов и Г.Д. Хангишиев кинжал с отверстиями из Гюхракского могильника и другой инвентарь датировали XIII в., а могильник в целом – XIV–XIII вв. до н.э. Таким же временем они датировали находки из Нижнего Дженгутая [13, с. 60]. Нам представляется, что, хотя М.С. Гаджиевым и А.А. Кудрявцевым правильно подобраны некоторые аналогии из Каякентского и других памятников КХК, в целом прав О.М. Давудов, который синхронизировал янгикентский комплекс с памятниками талгинского типа [14, с. 51–52, Рис. 17].

Исходя из всего вышеизложенного и принимая во внимание разработки В.Г. Котовича, В.И. Марковина, М.Г. Гаджиева, С.Н. Кореневского, В.Б. Виноградова, О.М. Давудова, Г.Д. Атаева, Р.Г. Магомедова, Ш.М. Давудова и др. для Северо-Восточного Кавказа, а также новейшие разработки В.И. Козенковой [22, с. 74–106; 23, с. 5, 6, 114; 24, с. 75–87; 25, с. 118–134], Б.В. Техова [26, с. 14–184; 27, с. 112–297], К.Н.  Пицхелаури [28, с. 59–140; 29, с. 243–245], Г.К. Кавтарадзе [30, с. 135–148], А.Г. Рамишвили [31, с.  47–56], В.А. Трифонова [32, с. 44–49; 33, с. 71–82], Гаджиева М.Г., Магомедова Р.Г., Ф. Кола, Д. Стронаха [35, с. 50–51; 36, p. 47–122], С. Райнхольд, А.Б. Белинского, Б.Х. Атабиева [34, с. 405–455] и др., а  также раскопки новых памятников на Северо-Восточном Кавказе и полученные по их результатам новые радиоуглеродные даты, мы можем предложить свою периодизацию поздней, II фазы эпохи средней бронзы и всей фазы поздней бронзы Северо-Восточного Кавказа: II фаза эпохи средней бронзы – (II  четверть II тыс. до н.э.) I ступень (конец эпохи средней бронзы (XVII в. до н.э.);II ступень (I  этап переходного периода, I половина XVI в. до н.э.) II фаза эпохи поздней бронзы (II половина XVI  в. – XV  в. до н.э. I ступень (II этап переходного периода, II половина XVI в. до н.э.).

Периодизация КХК:

I – ранний период – 1700–1600 гг. до н.э., время появления отличительных этнодиференцирующих признаков;

II – средний этап – 1600–1400 гг. до н.э., время расцвета культуры;

III – поздний этап – 1400–1200 гг. до н.э. – время заката культуры; (табл. 1, 2, 3).

Мы привели хронологию и периодизацию КХХ, основываясь на традиционной датировке, но, с другой стороны, нами учитывались и имеющиеся радиоуглеродные даты, в том числе и калиброванные.

В развитии КХК намечаются три фазы: ранняя, средняя и поздняя. Генезис ее приходится на конец эпохи средней бронзы. Основное развитие происходит в переходный период и вначале эпохи поздней бронзы, в конце эпохи поздней бронзы она угасает и трансформируется в культуру финального периода эпохи поздней бронзы – в зандакскую и мугерганскую. Более наглядно это проиллюстрировано на таблицах развития инвентаря и хроноиндикаторов КХК на территории Северного, Центрального и  Южного Дагестана (табл. 1, 2, 3).

Часть погребений Таркинского могильника относится к концу среднего этапа и смыкается с поздним (появляются в большом количестве баночные реповидные сосуды, возникшие под влиянием степей).

Интерес представляют работы исследователей по уточнению хронологии памятников бронзового века центральных и северо-западных областей Северного Кавказа на основе большой серии радиоуглеродных дат. Здесь, в первую очередь, следуют упомянуть работу В.А. Трифонова [32, с. 44–49; 33, с.  71–82] и, в особенности, Райнхольд С., Белинского А.Б., Атабиева Б.Х. по определению периодизации и хронологии памятников позднего бронзового века в горах Северного Кавказа и на окружающих территориях, а также других исследователей [34, с. 405–455]. Первым удачную попытку сделать поправки к абсолютной хронологии культур эпохи энеолита – бронзы Северного Кавказа на основе дендрохронологического датирования предпринял В.А. Трифонов. Он подчеркивал, что «существенным результатом дендрохронологического датирования стало подтверждение достоверности калиброванных радиоуглеродных дат, к которым в отечественной археологии сложилось преувеличенно скептическое отношение [32, с. 44]. Памятники КХК включены им в период от 2200 и до 1800 гг. до  н.э. с  учетом калибровки [33, с. 71–82]. Исходя из его разработок памятники позднего этапа КХК могут быть датированы в пределах 1800–1700 гг. до н.э. В.А. Трифонов отмечал, что «предложенные поправки к  хронологии культур Северного Кавказа … приемлемы только как ориентиры к определению основных хронологических рубежей и не являются датировкой культур, требующей значительно более детального обоснования» [32, с. 48–49]. Работа В.И. Трифонова послужила толчком к более детальным разработкам хронологии древностей Северного Кавказа.

Особый интерес имеют для нашей темы исследования С. Райнхольд, А.Б. Белинского, Б.Х. Атабиева, посвященные изучению памятников позднего бронзового века Центрального Кавказа [34, с. 405–455]. Ими разработана периодизация и хронология позднего бронзового века Кавказа, которая базируется на большой серии радиоуглеродных дат. Она будет обязательно учитываться в будущих исследованиях по определению периодизации и хронологии памятников Дагестана и Чечни не только позднего этапа КХК, но и всей хронологии культуры. Это же относится и к периоду финального этапа позднего бронзового века – (XII–X вв. по традиционной хронологии) – ПБ-II по В.Г. Котовичу и О.М. Давудову, то есть к начальному периоду бытования зандакской и мугерганской культур.

К сожалению, мы имеем всего две радиоуглеродные даты. Первая – радиокарбонная дата для кафыркумухской гробницы – 1740±60 гг. до н.э. – единственная дата, характерная для памятников переходного типа от культур раннего этапа среднего бронзового века к КХК, т.е. раннего этапа КХК, и  в контексте данной статьи она не может помочь прояснить хронологию поздних памятников КХК. Для памятников КХК и, в частности, талгинского типа у нас имеется одна радиокарбонная дата – для верхнего слоя Верхнегунибского поселения – 1250±50 до н.э., которая хронологически соответствует позднему этапу КХК. Вышеприведенная дата может документировать верхний предел могильников Гинчи–Ирганай. Учитывая все вышесказанное, отметим, что пока не представляется возможным соотнести периодизацию КХК с периодизацией позднего бронзового века Кавказа предложенной С.  Райнхольд, А.Б. Белинским, Б.Х. Атабиевым из-за отсутствия большой серии радиоуглеродных дат. С другой стороны, следует указать на самобытность и локальные черты культуры как позднего, так и среднего бронзового века Дагестана и Восточной Чечни, о которых писали А.П. Круглов, А.А. Иессен, Е.И. Крупнов, В.И Марковин, В.Г. Котович и др. В раннем и среднем бронзовом веке в Дагестане и Восточной Чечне были распространены совершенно отличные культуры от тех, что бытовали в центральных и западных областях Северного Кавказа, поэтому преемственных черт в развитии культуры в местных памятниках позднего бронзового века с культурой сопредельных областей не наблюдается. Все сказанное заставляет нас в первую очередь учитывать внутренние закономерности развития местных культур, бытовавших в эпоху бронзы на территории Дагестана и Чечни.

К третьему, позднему этапу относятся памятники: могильники Талги, Мискинбулак, Кабартыкутан, Тахиркала, Гюхрак, Нижний Дженгутай, Канабур-ауз, Янгикент, Ачису III, поселение Нютюг, комплекс находок из с. Инчхе и др. К памятникам ранней ступени следует отнести: Талги, Кабартыкутан, Нижний Дженгутай. К поздней ступени относятся: Гюхрак, Тахиркала, Янгикент, Ачису III, Нютюг, находки из с. Инчхе и др., когда появляются кинжалы с отверстиями для рукояти, массивные браслеты, низкие сосуды-банки с обмазкой и др. Итак, начальный период бытования КХК приходится на конец эпохи средней бронзы, а основное развитие относится к переходному периоду от СБ и ПБ и к ПБ.