МОЛИТВЕННЫЕ КРЕСТЫ-ДЖОРЫ ПРИЧЕРНОМОРСКИХ АДЫГОВ-ШАПСУГОВ: ПО МАТЕРИАЛАМ МАЭ РАН
- Авторы: Штыбин В.В.
- Выпуск: Том 20, № 2 (2024)
- Страницы: 427-439
- URL: https://caucasushistory.ru/2618-6772/article/view/427-439
- DOI: https://doi.org/10.32653/CH202%25p
Аннотация
Исследования гибридных и синкретических культов причерноморских адыгов-шапсугов неминуемо сталкиваются с вопросом интерпретации молельных крестов-джоров причерноморских адыгов-шапсугов, как ритуальных элементов ушедшей традиции. По форме эти кресты делятся на три варианта: Т-образный, Y-образный и византийско-кавказский христианский. Первый и последний варианты были известны как минимум с XVIII в., когда они впервые появились в описаниях путешественников. Однако, Т-образный вариант присутствует только в текстовых описаниях, тогда как почти все рисунки изображают византийско-кавказские христианские кресты. Y-образные кресты стали известны исследователям с 1930-х годов, когда их обнаружили этнографические экспедиции, но в силу политической конъюнктуры им была дана чересчур однозначная оценка «языческих фетишей», после чего они были помещены в запасники музеев, где на долгое время выпали из поля зрения академической науки. Обновленная интерпретация позволила взглянуть на молельные кресты-джоры с другой стороны. Автор рассматривает различные интерпретации их символики в рамках сакральных нарративов народного христианства, долгое время сохранявшихся в культуре причерноморских адыгов-шапсугов. Также в настоящей статье впервые представлена интерпретация известного у черкесов (адыгов) в прошлом жезла тапши из Национального музея Адыгеи как объект ошибочно атрибутированный как крест-джор. В ряду источников автор опирается на хранящиеся в МАЭ РАН образцы крестов-джоров, а также сделанные в 1939 г. Евгением Шиллингом и Сергеем Токаревым в Причерноморской Шапсугии фотографии, впервые вводимые в научный оборот с разрешения МАЭ РАН.
Ключевые слова
Первые научные описания деревянных молитвенных крестов-джоров или джюоров, джуоров, в прошлом использовавшихся адыгами-шапсугами Черноморского побережья Кавказа, были сделаны исследователями-путешественниками XVI в. и продолжались вплоть до 1930-х годов. В подавляющем числе они описывают джоры, как Т-образные деревянные конструкции около 2 м высотой, стоящие рядом или прислоненные к священным деревьям, которые несли функцию сакральных локусов различных ритуалов, преимущественно связанных с вызыванием дождя [1, c. 31; 2, c. 53; 3, c. 50; 4, c. 477]. Однако, уже в XIX в. в описаниях «джоров» мы встречаем некоторые противоречия. Например, французский путешественник Тебу де Мариньи в начале XIX в. описывает их, как Т-образные, но на его собственных рисунках мы видим кресты византийско-кавказского типа, длинные центральные части которых с острым основанием перекрываются трёхконечным перекрестьем, имеющим овальные расширенные ветви [5, c. 10, рис. 83; 6, с. 59–63].
Как Т-образные кресты джоры описывают и другие исследователи того же периода – Л. Люлье и Э. Спенсер [1, c. 31; 7, c. 51], а византийско-кавказскими они зафиксированы на рисунках и в описаниях Дж. Белла [4, с. 91–92].
В 1930-е годы, с началом активных этнографических экспедиций в Причерноморскую Шапсугию, появились новые дополнительные свидетельства о крестах-джорах, которые, однако, еще более запутали ситуацию. Исследования, проведенные Л. Лавровым, оставили нам подробные описания форм крестов-джоров и связанных с ними ритуалов, а экспедиции Е. Шиллинга и С. Токарева в 1939 г. удалось найти последние сохранившиеся молитвенные кресты-джоры, которые имели Y-образную форму [8, с. 97–98; 9, с. 94–95].
Исследователи предпочитают видеть в Т-образных крестах устаревшую или редуцированную форму византийско-кавказского креста, либо вовсе не считают поздние кресты христианскими и видят в них древний фетиш [10, c. 106, 407; 11, c. 200, 209; 12, c. 347]. Безусловно, версия о фетише имеет право на существование, поскольку в древности встречается немало следов Т-образной символики, связанной с идеей мирового древа. Мы не можем подтвердить или опровергнуть такое мнение, поскольку не располагаем достаточной информацией о распространении такой символики на Северо-Западном Кавказе, за исключением крестов, похожих на греческий или юстинианов крест у меотов и зихов в дохристианские времена [10, c. 400; 13, c. 104–106, 186–187]. Тем не менее, такое мнение, помимо явного влияния идеологии атеизма, страдает упущениями [14, c. 111]. Л. Лавров также упоминает, что это последние сохранившиеся джоры, привезённые экспедицией Шиллинга, и четко отличает их от обычных хозяйственных вил, на которые они похожи по форме. Сам Шиллинг считал, что именно трехконечные кресты были наиболее распространены в черкесской (адыгской) среде [9, c. 94–95; 11, c. 200; 12, c. 347].
Важно также отметить этимологию названия крестов – джоры, имеющую явно грузинские корни. Черкесское (адыгское) слово «джор» происходит от грузинского ჯვარი («джвари») в значении «крест» [15, c. 81]. И в этом смысле мы можем констатировать явную связь термина с источником распространения христианства в лице грузинских проповедников. Однако, это никак не объясняет Y-образную форму самих крестов.
С распространением христианства в VI–X вв. Северо-Западный Кавказ в духовном отношении подчинялся четырем епархиям, епископы которых назначались Византией – Фанагории, Метрахе (Таматархе, Тамани), Зихополису и Никопсии. В то же время Абазгийская епархия, существовала на территории Абхазии и части современного Сочи. Кафедра её находилась в древнем городе Себастополисе (Сухум), а крупным опорным центром считался Питиунт (Пицунда). Этим периодом можно отметить появление первых нательных крестов и христианского обряда погребения на Черноморском побережье Кавказа [13, c. 78].
С периодом X–XII вв., исходя из письменных источников и археологических материалов, принято связывать наиболее широкое распространение христианства на Северо-Западном Кавказе [12, c. 22; 13, c. 65, 114–115, 118]. В это время появляется большинство христианских церквей Черноморского побережья в долине реки Мзымта, в Лоо (перестроенная из более ранней) и Хосте, у рек Годлик, Нечепсухо, между Пшадой и Новороссийском. Большая их часть не сохранилась [11, c. 115].
В XI в. Северо-Кавказские христианские кафедры разделились и центром Зихийской архиепископии стал Никопсис. Предки черкесов (адыгов), а также аланы, подверглись в эти века влиянию Грузинской Православной Церкви [11, c. 99–100; 13, c. 74–75, 221–222; 14, c. 98; 15, c. 81; 16, c. 109; 17, c. 151]. Возможно, с этим влиянием связано распространение христианских некрополей между реками Шахэ и Псоу [18, c. 27]. По той же логике, с распространением этого влияния в языки местных сообществ проникала грузинская религиозная терминология, точно также, как это произошло с абхазским языком [19, c. 50–51]. Вероятно, в этот период христианские кресты и напоминающие их по форме сакральные объекты, получили устойчивую связку с термином «джор».
В XIII в. Северный Кавказ подвергся монгольскому нашествию. В этот период исчезла объединенная Абазгско-Зихская епархия, и возросла роль новой Зихско-Матрахской, возведенной затем из архиепископии в ранг митрополии [13, c. 81; 15, c. 81].
В XII–XIII вв. на Черноморском побережье к югу от реки Туапсе появляются кочевники, в которых археологи видят либо предков равнинных черкесов (адыгов) – «касогов», либо половцев. Под влиянием монгольского нашествия в степи, культура их распространяется в регионе как минимум до реки Аше, а более всего она представлена между Анапой и Джубгой ещё с XI в. [20, c. 60–62]. Возможно, она встречается и дальше на восток, но археологи пока слабо изучили регион Сочи. С ними вместе разрозненные культовые практики населения Черноморского побережья Кавказа впервые полностью унифицировались и наиболее сильно подверглись влиянию христианства. Это видно по погребениям, в которых с XIII по XIV в. обряды изменяются на близкие к христианским по форме погребения с захоронением в земле (ингумации) под небольшим курганом [21, c. 198–213].
В 1318 г. упоминается самостоятельный митрополит Зихии с титулом «Зихо-Матархского», но падение Византии под ударами крестоносцев и последующий переход акватории Чёрного моря в руки итальянских купцов (а еще позже османов) привели к разрыву связей с православной метрополией [11, c. 347].
Свидетельства о духовных лицах и остаточных ритуалах православного христианства встречаются среди черкесов (адыгов) вплоть до XVI–XVII вв., например, в форме священных книг, превратившихся в фетиши, или отдельных реликтах обычаев, сохранившихся до сих пор [13, c. 98–99].
В более ранних работах мною уже высказывалась версия о том, что Y-образная форма крестов-джоров может быть связана с влиянием католицизма, который распространяли на Северо-Западном Кавказе, в том числе на Черноморском побережье, миссионеры францисканского ордена из расположенных тут же генуэзских и византийских колоний. Об этом косвенно говорит как сама история распространения францисканцами католицизма на Кавказе, основным символом которых был и остается по сей день Т-образный крест с его природным «языческим» контекстом, так и наличие Y-образной формы креста у францисканцев в XIV–XV вв., в эпоху наибольшей активности католического миссионерства среди кавказских народов [8, c. 95–100].
В середине XIV в. в Матрахе (Тамани) появилась католическая епархия, получившая название по итальянскому названию города Матрегской и расширившая пределы уже основанной в Крыму Папой Римским Иоанном XXII Каффской епархии в 1320 г. Первым архиепископом Матреги стал францисканец Иоанн, черкес (адыг) по происхождению, который, будучи невольником в Италии, принял католичество и был освящен в сан лично Папой Римским Климентом VI в 1346 (или 1349) г. в Авиньоне. В то время в Зихии (Черкесии) уже действовал архиепископ и два доминиканских епископа от Каффской епархии, успешно обратившие в католичество зихского князя Верзахта и Керченского (Воспоро) начальника черкеса (адыга) Миллена, которые в свою очередь распространяли католичество среди соседей и подданных. В Кафе и Копе действовали монастыри и миссионерские школы. Распространению католичества помогал запрет грекам (православным) держать рабов, перешедших в католическую веру. Известно, что рабов этих порой заставляли менять веру насильно [11, c. 31–32; 13, c. 93; 14, c. 177; 15, c. 81; 22, c. 13–15].
В ту же эпоху археологи наблюдают изменение форм двурогих стрел в Абхазии, где также активно действовали католические проповедники, размер которых (увеличение до 2 м.) свидетельствовал о явных изменениях формы в пользу сакрализации функции [8, с. 101–102].
Однако, что касается Т-образных крестов, то здесь версия католического влияния может быть учтена лишь как дополнительная, позволяющая говорить о соотнесенности ее с весьма распространенным сакральным символом на Кавказе.
Дальнейшие изыскания позволили дополнить исследование редкими материалами, которые в настоящей статье впервые вводятся в научный оборот.
Речь идет о фотокарточках из коллекции Музея антропологии и этнографии РАН, сделанных во время этнографической экспедиции Е. Шиллинга и С. Токарева в аул Тхагапш Лазаревского микрорайона города Сочи1 в 1939-м г. [8, с. 29–30, 86–87, 91], публикуемых с разрешения руководства МАЭ РАН, по официальному договору о публикации, заключенному с автором в 2022 г.
На рис. 1, 2 мы видим сложенные друга на друга вертикально Y-образные кресты-джоры, два из которых были отобраны Е. Шиллингом и С. Токаревым для передачи в фонды МАЭ РАН. На рис. 2 рядом с ними стоит мужчина, благодаря которому мы можем оценить высоту этих артефактов, равную среднему мужскому росту. Благодаря описаниям коллекции, мы знаем, что высота двух отобранных объектов составляла 230 и 196 см соответственно.
На рис. 3 два отобранных для коллекции креста-джора стоят у основания священного дуба, в той позиции, в какой они использовались для проведения ритуалов Тхатлеу [23, с. 26, 39–40]. Вероятно, поверхность некоторых из них использовалась для
накалывания поджаренных частей жертвенных животных2. На рис. 4 мы видим вбитые в дерево груши два металлических элемента, верхний из которых представляет собой вилку для накалывания частей жертвенного животного, а нижний – это небольшой трехконечный крест с утолщениями на концах, похожий по типологии на византийско-кавказский тип, какой встречается на упомянутых выше изображениях путешественников XIX в.3
Таким образом, в сакральной символике причерноморских адыгов-шапсугов мы также видим сочетание двух символов Y-образного и византийско-кавказского крестов, в то время как упоминаемых устно Т-образных крестов не встречаем. Такое сочетание вполне сообразуется со свойственной народному христианству черкесов (адыгов) синкретической формой сакральных предметов, в которых христианская символика обретает свой собственный смысл. Он может быть связан с символом «молнии-грома Шибле» в Y-образной форме – на это нам намекает сам культ молитвы под священным деревом, вне зависимости от наличия, либо отсутствия креста-джора под ним, чаще всего посвященный вызову дождя, либо обращению за покровительством непосредственно к главному божеству Тха, выступавшему у причерноморских адыгов-шапсугов также и в роли громовержца [11, c. 225; 16, c. 45; 24, c. 55].
До недавнего времени путаницу в интерпретацию крестов-джоров вносил еще один артефакт. В фондах Национального музея Республики Адыгея хранится экспонат, описываемый как «крест с роговилкой для приношения времен исповедания черкесами христианства».
Описание экспоната сообщает, что крест датирован XVII в. и был найден «в 5 верстах от а. Ачуй на север, на горе Кохутх, вблизи домика Колихо, в старом аулище Нашх». Мы можем установить это место, как окрестности современного аула Агуй-Шапсуг в Туапсинском районе Краснодарского края. К востоку от него действительно есть местечко Колихо, где когда-то находились аулы черкесов (адыгов), уничтоженные в 1862–64 гг. на завершающих этапах Кавказской войны. Однако, экспонат был описан, самое позднее, в начале XX в. и с тех пор находился в запасниках музея. Каких-либо уточнений к его атрибуции сегодня не сохранилось, не знают о нем подробностей и сотрудники музея.
Пристальное исследование фотографии экспоната показало, что перед нами классический тапши, похожий на абхазские посохи с металлическим наконечником алабашьа.
Из описаний католических миссионеров на Кавказе XVI в. и черкесского (адыгского) исследователя начала XIX в. Султана Хан-Гирея известно, что в прошлом черкесы (адыги) вешали кресты на деревьях, которые высаживали рядом с церквями, после чего такие деревья называли «Древом Господним». Таким образом, храм становился святым местом лишь при наличии рядом с ним священного дерева. Рядом с этой сакральной территорией в землю втыкались деревянные шесты, наподобие пастырских жезлов, называемые тапши. Перед ними снимали шапку, поклонялись
и молились. Со временем термин тапши перерос в тххапшь, которым, по словам Султана ХанГирея, обозначали территориальную общину со своим управлением и судом, что приблизительно равнялось понятию прихода, где место церкви заменяла священная роща. Исследователи предполагают, что слово тапши может быть производным от латинского daps, dapis – «торжественная, культовая трапеза» [25, с. 11–12, 19–20]. Подобного рода посохи по сей день известны в абхазской культуре, как алабашьа, в том числе в качестве «национальной и государственной» символики. Они представляют собой деревянный посох с железным наконечником и скобы на верхнем конце в виде естественного ответвления. Алабашьа делается из тщательно обработанной молодой ели, клена, красного дерева или кизила. В прошлом главы родов на родовых сходах в знак своего достоинства держали в руках или опирались на алабашьа, которые также передавались по наследству, как родовые реликвии [26].
Таким образом, в представленном в Адыгейском национальном музее объекте мы можем видеть уникальный экземпляр сакрального объекта родовой4 власти тапши, функционально схожий с абхазским алабашьа, а вовсе не крест-джор для поклонений.
Вопрос интерпретации символических свойств и функций крестов-джоров все еще остается дискуссионным. Открытие и анализ экспонатов, найденных в начале XX в., пока еще было живо последнее поколение причерноморских адыгов-шапсугов, заставших прежние культурные традиции, исказившиеся или исчезнувшие после мухаджирства большинства их носителей в Османскую империю в 1860-е годы, позволяет переосмыслить значение сакральных локусов, объектов и ритуалов, символическую сеть смыслов и мировоззрение причерноморских адыгов-шапсугов. Найденные экспедицией Е. Шиллинга и С. Токарева в 1939 г. экспонаты не могли быть полноценно интерпретированы в силу давления на исследователей политической конъюнктуры того времени. Сегодня эти полузабытые экспонаты, хранящиеся в запасниках музеев, позволяют вновь открыть их для академической науки в свете современных знаний и взглянуть на этнографическую и онтологическую картину черкесов (адыгов) взглядом, очищенным от внешних установок, выдвигая и проверяя гипотезы, которые ранее казались маргинальными, либо политически неудобными.
В образе крестов-джоров мы видим сложное сочетание сакральных смыслов, в которых пришедшая из грузинского религиозного нарратива этимология, переплетается с известными смысловыми структурами и значениями этих крестов, свойственными народному христианству предков причерноморских адыгов-шапсугов. При этом остается открытым вопрос о причинах Y-образной формы этих сакральных объектов культа, которая может в равной мере объясняться как привычной гипотезой «языческого фетиша», высказанной Л. Лавровым и Е. Шиллингом в 1930-50-е годы, так и гипотезой позднейшего наслоения заимствованной у францисканских католических миссионеров сакральной формы, которая подкрепляется свежими открытиями генезиса формы креста францисканского ордена в период расцвета католической миссии на Кавказе [8]. Доказать или опровергнуть эти гипотезы мы сможем после установления полной исторической картины религиозных влияний на представления о сакральном причерноморских адыгов-шапсугов.
1. В 1939 г. аул имени Кирова в составе Шапсугского национального района Краснодарского края. По-адыгски он всегда назывался Тхьэгъапшъ, что означает «Под Богом» или «Божья поляна».
2. Обычно причерноморские адыги-шапсуги в качестве жертвенных животных для ритуалов выбирали козлов с темным оттенком шерсти, что несколько выбивалось из общей адыгской (черкесской) практики использования животных со светлой шерстью. В качестве приносимых в жертву внутренностей заколотого животного чаще всего использовались сердце и печень [10, c. 165; 13, c. 52–53, 112].
3. Описание экспонатов коллекции сделано как на основании представленной к фотографиям атрибуции МАЭ РАН, так и из описания коллекции экспонатов экспедиции 1939 года, сделанной научными сотрудниками музея [9, c. 13].
4. Судя по описанию Султана Хан-Гирея, это был символ и пастырской власти тоже.
Виталий Владимирович Штыбин
Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН
Автор, ответственный за переписку.
Email: v.shtybin@yandex.ru
Россия
магистр исторических наук,
аспирант-соискатель 2 курса обучения
- 1. Люлье Л.Я. Черкесия. Историко-этнографические статьи // Материалы для истории черкесского народа. Краснодар, 1927. Вып. 4. – 47 с.
- 2. де Монпере Ф. Дюбуа. Путешествие вокруг Кавказа у черкесов и абхазов, в Колхиде, Грузии, Армении и Крыму: Перевод с английского / В. М. Аталикова. Нальчик: Издательский центр «Эль-Фа», 2002. С. 84–264.
- 3. Хан-Гирей С. Избранные труды и документы. Нальчик: ОАО «Полиграф-ЮГ», 2009. – 672 с.
- 4. Белл Дж. Дневник пребывания в Черкесии: Перевод с английского / К. А. Мальбахов. Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, 2016. Т. 2. – 407 c.
- 5. Народы Кавказа / Под ред. М. О. Косвена, Л. И. Лаврова, Г. А. Нерсесова, Х. О. Хашаева. М.: Издательство Академии наук СССР, 1960. Т. 1. – 589 с.
- 6. Хлудова Л.Н. Христианские памятники Северного Кавказа в графике и живописи конца XVIII–XIX вв. (к постановке проблемы) // Альманах «Теодицея»: Сборник статей. Пятигорск, 2010. № 1. С. 59–63.
- 7. Спенсер Э. Описание поездок по Западному Кавказу в 1836 году. – Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», 2008. – 256 с.
- 8. Штыбин В.В. Влияние католицизма на традиционную форму молитвенных крестов причерноморских адыгов-шапсугов. Владикавказ: Известия СОИГСИ. Школа молодых ученых, 2021. № 26. С. 90–105.
- 9. Ботяков Ю.М. Архивные и иллюстративные материалы Е.М. Шиллинга по традиционным верованиям адыгов из собрания МАЭ // Культурное наследие народов Центральной Азии, Казахстана и Кавказа. СПб., 2006. Т. 52. С. 81–95.
- 10. Шортанов А.Т. Адыгская (черкесская) мифология и культы. Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, 2016. – 496 с.
- 11. Лавров Л.И. Избранные труды по культуре абазин, адыгов, карачаевцев, балкарцев. Нальчик: ГП КБР «Полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», 2009. – 556 с.
- 12. Гревенс Н.Н. Культовые предметы адыгейцев и осетин // Ежегодник музея истории религии и атеизма. О преодолении религии в СССР: Сборник научных трудов. – М., СПб., 1961. Вып. V. С. 339–348.
- 13. Чамокова С.Т. Религиозные верования адыгов: генезис, динамика развития IV–XVI вв. (историко-социологический аспект). Майкоп: Издательство Адыгейского государственного университета, 2013. – 188 с.
- 14. Хотко С.Х. Черкесия: генезис, этнополитические связи со странами Восточной Европы и Ближнего Востока (XIII–XVI вв.). Майкоп: Адыгейское республиканское книжное издательство, 2017. – 544 с.
- 15. Остапенко Р.А. Элементы христианства в культуре адыгов по данным этнографических, лингвистических и археологических источников // Наследие веков: Сборник статей. Краснодар, 2019. №1. С. 78–97.
- 16. Сталь К.Ф. Этнографический очерк черкесского народа // Кавказский сборник. 1900. Т. 21. Отд. 2. – 92 с.
- 17. Хрушкова Л.Г. Распространение христианства в Колхиде: письменные источники и свидетельства памятников // Православие в истории и культуре Северного Кавказа: вопросы источниковедения и историографии. Материалы VII Международных Свято-Игнатиевских чтений: Сборник статей. Ставрополь: Издательский центр СтДС, 2017. Вып. I. С. 126–173.
- 18. Василиненко Д.Э., Пьянков А.В., Хушт М.А. К вопросу о типологии и времени бытования железных крестов византийско-кавказского типа // Православие в истории и культуре Северного Кавказа: вопросы источниковедения и историографии. Материалы VII Международных Свято-Игнатиевских чтений. Вып. I: сборник статей. Ставрополь: Издательский центр СтДС, 2017. С. 14–25.
- 19. Кузнецов И.В., Кузнецова Р.Ш. Акадак: ежегодное моление линдзавцев (I.-XLVI.) // Археология и этнография понтийско-кавказского региона. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2016. Вып. 4. С. 19–333.
- 20. Нечипорук А.А. Средневековые курганы на селище Мухортова Поляна 2 // Археологическое наследие: материалы и интерпретации: Сборник статей. Владикавказ, 2019. С. 33–66.
- 21. Пьянков А.В. Касоги – Касахи – Кашаки письменных источников и археологические реалии Северо-Западного Кавказа // Материалы и исследования по археологии Кубани: Сборник статей. Краснодар, 2001. Вып. 1. С. 198–213.
- 22. де Галонифонтибус И. Сведения о народах Кавказа // Кавказ: европейские дневники XIII–XVIII веков / Составитель В. Аталиков. Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, 2010. Вып. III. С. 13–15.
- 23. Штыбин В.В. Священные места и гибридные культы причерноморских адыгов-шапсугов // Магистерская диссертация. Кубанский государственный университет. Краснодар, 2021. – 114 с.
- 24. Рижский М. О культе Шибле у черкесов-шапсугов: материалы шапсугской экспедиции 1939 г. // Сборник научных студенческих работ. М., 1940. Вып. 7. С. 55.
- 25. Святилища абхазов и святые места адыгов: сравнительнотипологическое исследование: монография // Гл. ред. А.Н. Соколова; Адыгейский государственный университет. Майкоп: Издательство «Магарин О.Г.», 2015. – 174 с.
- 26. Габниа С.С., Смыр Г.В., Чеснов Я.В. Ритуально-обрядовые функции абхазских посохов // Полевые исследования Института этнографии: 1982. М.: «Наука», 1986. С. 119–127.